Алексей Шумилов – Окончание кровавой весны 91-го (страница 11)

Тот отвел глаза.

— Моя хата вообще с краю, я за Славку вписался, — сообщил дрогнувшим голосом. — Раз он говорит, вопросов нет, значит так и есть.

— Вот и отлично, — пожал плечами Максимов. — Инцидент исчерпан.

В доме громко хлопнула дверь. Зашуршал гравий, застучали шаги. На дорожку за домом вылетела именинница. За ней следовали Рудик и Вадик.

— Так, я не поняла, что произошло? — воинственно прищурилась Лера. — Слава, Миша вы же покурить на крыльцо выходили, чего здесь оказались?

— Лер, не беспокойся, они слышали о бое в пятницу, находились под впечатлением, вот и попросили меня несколько приемов показать, — Максимов протянул руку, помогая подняться Борисенко. — Правда, ребята?

— Правда, — прохрипел Слава, массируя горло.

Миша ухватился за ладонь Максимова, подтянулся и встал. Скривился, перенеся вес, на поврежденную ногу. Буркнул, отведя глаза:

— Так всё и было.

— Будем считать, что я поверила, — криво усмехнулась Валерия, рассматривая помятых и сконфуженных Борисенко и Семина. — Надеюсь, на этом всё?

— Всё, — бодро подтвердил Андрей. — Ребята впечатлены, вопросов больше не имеют, сами сказали.

— Отлично, — Валерия скользнула к Максимову и взяла его под руку, резко повернулась к одноклассникам. — Парни, напоминаю, у меня день рождения, и я очень не хочу, чтобы его испортили. Особенно это тебя касается, Слава. Мы нормально общаемся, давай и дальше оставаться друзьями. Хорошо?

— Хорошо, — вздохнул Семин. — Извини, Лер, если что.

— Извиняю, — величественно кивнула Лера. — На первый раз. Второй станет последним. Больше извиняться будет не перед кем. А теперь все вместе дружно идем обратно.

За время отсутствия Максимова обстановка поменялась. Тяжелые шторы закрыли, люстру выключили. Мигала огоньками гирлянда. На стене плясали разноцветные круглые огни цветомузыки. Гремел задорным девичьими голосами Апиной и Ивановой «Панасоник»:

— Мне надоело петь про эту заграницу

Надену валенки да красное пальто

Пойду, проведаю любимую столицу

Хоть в этом виде не узнает и никто

Возьму с собой я на прогулку кавалера

Он песенки мои все знает наизусть

Не иностранец и не сын миллионера

Бухгалтер он простой, да ну и пусть!

В полумраке под ритмы извивались и размахивали руками несколько юношеских и девичьих фигур. Среди них Максимов разглядел Аус, Колокольцеву, Уварову, Русина, Цыганкова. Даже Гринченко выделывал замысловатые па в кольце танцующих.

— Бухгалтер, милый мой бухгалтер

Вот он какой, такой простой,

Бухгалтер, милый мой бухгалтер

А счастье будет, если есть в душе покой, — звонко выдавали под музыку Апина и Иванова.

Максимов невольно усмехнулся, вспомнив постаревших звезд, исполнявших хиты начала девяностых на юбилее одного знакомого олигарха.

— Слушай, чего вы всей компанией поперлись на улицу? — тихонько спросил у Рудика, усевшегося рядом.

— Сразу как ты ушел, Семин и Борисенко тоже вышли, сказали, на крыльце покурят. Сначала Лера нормально отнеслась, потом что-то заподозрила. Когда танцы начались, решила посмотреть, чего задерживаются, ну и мы с Вадиком за компанию вышли, знали, что Славка в неё ещё с детства, за ней бегал. Лерка, кстати, тоже в курсе.

— Зачем тогда пригласила? — удивился Максимов.

— Сначала не хотела, Анька попросила. Она по Славке сохнет, надеялась, здесь что-то сладится, — вздохнул Рудик. — Сестра не могла отказать, подруга всё-таки.

— Ладно, проехали, — отмахнулся Максимов. — Вроде с ними всё порешали.

«Комбинация» наконец закончила. Прозвучали первые аккорды новой песни.

— О, Наутилус, «Ален Делон», — усмехнулся Рудик и начал вставать. — Пойду Жанку приглашать. Ты тоже не сиди, как не родной, песня же хорошая.

— Потанцуем? — повернулся к Лере Максимов.

— С удовольствием, — сверкнула улыбкой именинница.

Андрей галантно подал руку, Лера с достоинством оперлась на ладонь и встала. Максимов обнял подругу за талию, на плечи легли невесомые девичьи ладошки. Рядом тихонько покачивались под музыку обнявшиеся Рудик и Жанна. Русин что-то шептал на ушко улыбающейся Инге, Колокольцева царственно парила в руках Вадика, напирая воинственно торчащим бюстом третьего размера на довольного Громова. Периодически она бросала быстрые взгляды на невозмутимого Гринченко и млеющую в его объятьях Свету.

Первый опыт борьбы против потных рук

Приходит всегда слишком рано.

Любовь — это только лицо на стене,

Любовь — это взгляд с экрана, — под ударные ритмы, мрачно вещал Бутусов.

Максимов улыбнулся, заметив, как Русин незаметно опустил руки ниже талии эстонской красавицы. Инга, не переставая ослепительно улыбаться, одним движением вернула шаловливые ладони на место, что-то тихо сказала. Улыбка сползла с окаменевшего лица Саши, он даже инстинктивно отстранился от по-прежнему безмятежной эстонки.

А дома совсем другое кино —

Она смотрит в его глаза.

И фантазии входят в лоно любви

Сильней чем все те, кто узнают ее.

На личико девушки падали отблески цветомузыки, в загадочно мерцающих глазах отражались мигающие огоньки гирлянды, Андрей ощущал нежную шелковистость кожу обнявших рук, теплое невесомое дыхание щекотало шею, пухлые приоткрытые губки, темнеющие в полумраке, вызвали прилив нежности, и Максимов неожиданно для себя поцеловал девушку. Лера сразу ответила, приникла всем телом, продолжая покачиваться в танце, но через мгновение опомнилась, уперлась ладошками в грудь и отстранилась.

Бросила быстрые взгляды по сторонам, прошептала тяжело дыша:

— Андрей, ты чего⁈ Не здесь же!

— Извини, — без особого сожаления, покаялся Максимов. — Не удержался.

Пары вокруг улыбались. Глаза Рудика весело сияли, но он с суровым лицом погрозил Андрею пальцем: «не увлекайся». Уже пришедший в себя, ухмыляющийся Русин, заговорщицки подмигнул. Максимов, поймал возмущенный взгляд Валерии, и сделал вид, что не заметил.

Песня закончилась. Андрей проводил Леру за стол, сел рядом.

Наутилус сменил Андрей Державин «Не плачь, Алиса, ты стала взрослой».

— Не, так не годится, — Саня метнулся к «Панасонику», выключил магнитофон, начал копаться в кассетных блоках. — Давайте, что-то из зарубежки поставим. О, нашел!

Щелкнул кассетоприемник, клацнула кнопка. Зазвучала тихая музыка под ритмичное посвистывание. Максимов вздрогнул, от накатившего чувства «дежавю», он узнал эту песню. Неожиданно динамики взорвались звуковым ударом, мелодия накатила волной, мощный голос Клауса Майне загремел в комнате:

'I follow the Moskva

Down to Gorky Park

Listening to the wind of change

August night

Soldiers passing by

Listening to the wind of change'.

Андрей прекрасно помнил эту песню, всю до самых последних строк. В той, прошлой жизни, она играла на вечеринке в студенческом общежитии, когда он впервые познакомился со своей первой любовью, Витой. Многократно просмотренный клип, с тысячами взметнувшихся в едином порыве рук с горящими зажигалками и бенгальскими огнями, рухнувшей Берлинской стеной, военной техникой, едущей по Красной площади, опечатался в сознании до мельчайших деталей. Но почему-то сейчас великолепная, чего уж греха таить, композиция Клауса Майне, вызывала абсолютно другие воспоминания и эмоции: Ельцина, выступающего в конгрессе, со словами «Боже храни Америку», стариков в убогих рваных пальтишках, пересчитывающих последнюю мелочь, чтобы купить хлеб. Максимов помнил бойню в Приднестровье, убитых вчерашних выпускников, ощерившийся обугленными провалами окон парламент, расстреливаемый прямой наводкой из танков, беспризорников, ворующих продукты на рынках, калек и нищих, лежащих на тротуарах и сидящих в переходах метро, рядом с картонками, расписанными просьбами о милостыне. Перед глазами вставала Чечня, трупы солдат, валяющихся на разгромленных улицах, пацаны-срочники, больше похожие на оборванных бомжей, чем на солдат когда-то великой армии…

Миллионы трагедий, унесенных человеческих жизней, сломанных судеб принес собой «ветер перемен». И оказался он не «добрым и ласковым», как в ещё одной популярном детском фильме, а колючим, злым и безжалостным к миллионам обычных людей…