Алексей Шумилов – Кровавая весна 91-го продолжается (страница 20)

Набычившийся комсорг, злобно сопя, побежал на противоположный конец автобуса, хватаясь руками за поручни. Пушистый зверек, увидевший несущего на него как скоростной экспресс гиганта, тоненько заверещал, отбросил очередной кусок яблока, метнулся в противоположный конец клетки и снова обделался.

— Ты чего Хомяков несешься так, что весь автобус трясется? — удивился Максимов. — С тезкой поздороваться захотел? Или прибежал яблочка куснуть? А нема уже — Толик всё съел. Хотя, подожди.

Андрей бережно взял из рук Вернера последний кусочек яблока и сунул в ладонь комсоргу. — Один остался, Рудик разрешил тебе отдать. Грызи на здоровье, Хомячков.

Растерявшийся и потерявший дар речи Толик автоматически принял фрукт.

— Только до туалета дотерпи, пожалуйста, — серьезно попросил Максимов. — Твой маленький мохнатый брат уже полную клетку фекалий наложил. И часть из-за тебя, между прочим. Учитывая твои слоновьи размеры, если организм захочет избавиться от переработанных продуктов, такую пирамиду Хеопса возведет, что все семь чудес света померкнут. Придется всем нам по дороге резиновые сапоги покупать. Если раньше не умрём от удушья.

Первой снова, извиваясь на сиденье, заразительно заржала во весь голос Кленова. Через секунду громовой хохот сотряс стены «икаруса». Водитель автобуса дернулся и затравлено глянул в зеркало. Ребята и девчонки, раскачивались как припадочные, катались по креслам, вытирали пальцами выступающие слезы, ухали и ахали от избытка переполняющих эмоций.

Комсорг злобно швырнул кусок яблока на землю, вызвав новый взрыв хохота.

— Скотина, ты же обещал Марии Алексеевне, — прохрипел Хомяков. — Больше не провоцировать и хомяка не приносить!

— Так я его и не приносил, — пожал плечами Максимов. — Это Вернера хомяк, говорил же. В пятницу его предки опять уехали на дачу, и Рудику пришлось взять Толика с собой. Не бросать же маленькую зверушку одного в холодной пустой квартире. Скажи, Рудик?

Вернер согласно кивнул, подтверждая слова товарища.

— Ах ты… — разозлившийся комсорг разразился чередой матерных ругательств.

— Ай, яй, яй Хомяков, — укоризненно покачал головой Андрей, терпеливо выслушавший вопли комсомольского функционера. — А мы ещё боремся за почетное звание дома высокой культуры быта, тьфу, высокий уровень самосознания членов комсомольской организации. Тебя же Тамара Владимировна старшим поставила, а ты материшься как сапожник. Какой пример ты подаешь молодым комсомольцам нашей школы?

Анатолий напыжился, побагровел ещё больше, открыл рот, но вместо очередного набора ругательств, вылетел сдавленный всхлип. Секунду постоял с перекошенным лицом, сжимая кулаки до побелевших костяшек. В какой-то момент Максимову показалось, что Хомяков на него бросится. Но комсорг оказался умнее.

Прошипел:

Я этого так не оставлю.

Резко развернулся и быстро пошел обратно на своё место. От темно-багровой физиономии главного комсомольца школы можно было прикуривать.

— Ты Рудик спрашивал, почему хомяки так много гадят, — громко на весь автобус заявил Андрей и сделал многозначительную паузу. Хохот и смешки, бушевавшие в салоне «икаруса» притихли, парни и девушки заинтриговано замерли, ожидая продолжения.

— В этом они очень похожи на своих человекообразных старших братьев, разожравших пудовые задницы и пихающих в себя всё до чего могут дотянуться, — Максимов с иронией посмотрел на красный затылок, трясущегося от ярости Анатолия.

Хихиканье и смешки стали громче.

— В день мохнатые обжоры пожирают около семидесяти процентов от собственного веса. Представляешь⁈ Смысл жизни Толика — производство говна. Он работает как конвейер, принимая в одно отверстие всевозможную жрачку, и выпуская из другого заднего конечную вонючую продукцию. Останавливается, только когда спит. Даже когда заботливый хозяин бережно берет питомца на руки, Толик может подло насрать в протянутую ладонь — такова его звериная натура. Дерьмо — это естественная среда его обитания. Возле него оно везде, в домике, на песочке, прогулочной площадке. Хомяк даже его пожирает с удовольствием. Но у него есть одно хорошее отличие от старших братьев — он не пробует накормить собственными экскрементами других. Хотя, не факт. Был бы наш хомка человеком, точно бы политинформации и собрания проводил.

Смешки и хихиканье стали громче. Хомякова передернуло. Он истерически взвыл.

— Воронов, замолчи уже, или я за себя не отвечаю!

— Почему? — невинно поинтересовался Андрей. — Тебе неинтересно слушать о братьях наших меньших? А ведь я ещё о щечках не рассказал. Они у хомяков пухлые, прямо точь-в-точь как у тебя. Там специальные мешочки имеются. Используются для хранения и переноса собранной жратвы. Кстати, Хомяков, у меня вопрос возник. Я заметил, у тебя щечки всегда надутые, как паруса на ветру. Это от собственной важности или ты в них тоже еду на будущее запасаешь?

Смешки переросли в веселое ржанье. Народ веселился, разглядывая заалевшие тугие щеки комсорга.

— Он просто жрёт много, потому и брюхо, как у беременной бабы, — задорно выкрикнули из передних рядов.

Комсорг резко обернулся, гневно раздувая ноздри:

— Гущин, тебе тоже проблем захотелось?

— Так я вообще-то о хомяке говорю, Толике, — весело отозвался одноклассник, Коля Гущин, бойкий невысокий паренек с карими живыми глазами. Учился он на четверки-тройки, после школы собирался поработать в отцовском кооперативном СТО, ремонтировать машины и угроз комсорга абсолютно не боялся.

— А ты что, на себя подумал, Хомяков? — невинно поинтересовался Максимов. — Вы же с Толиком абсолютно не похожи, он вон какой толстый, ты не такой. Это у тебя не пузо, а, можно сказать, показатель значимости, трудовой мозоль, нажитый в тяжелой работе по воспитанию молодежи. И вообще, избавляйся от комплексов, находи преимущества в своих недостатках. Например, тебе кажется, что ты жирный как беременная свинья. Взгляни на это с другой стороны, не толстый, а солидный и максимально упитанный.

— Но невоспитанный, — тихонько добавил расплывшийся в улыбке Саня Русин. — И характер — говнецо.

Смешки и хихиканье усилились. Хомяков насупился, злобно процедил:

— После каникул готовьтесь, я вам устрою веселую жизнь, остряки.

Пошел обратно, задержался возле сиденья удрученно молчащей Ивченко.

Сухо бросил:

— Остаешься за старшую. Присмотришь за порядком.

Таня молча кивнула.

— Интересно, почему она за комсорга не заступилась? — прошептал на ухо Максимову Саня. — Всегда же такая активистка была, грудью на амбразуру бросалась.

— Потому, что поняла — он моральный урод, — так же тихо ответил Максимов.

— Притормози, — приказал бледный Хомяков водителю.

— Зачем? — удивился тот. — До Москвы ещё километров тридцать ехать.

— Надо, — отрезал комсорг. — Мне нужно в автобус к Надежде Федоровне пересесть.

— Ты ей на меня пожалуешься или на своего мохнатого друга? — невинно поинтересовался Максимов. — Правильно. Пусть ребятам из девятнадцатой школы тоже будет весело.

«Что он может сделать? Сидеть и молча терпеть издевательства — не вариант. Так его до конца поездки кондрашка хватит. Поднимать скандал и жаловаться на меня и Рудика сейчас — тоже навряд ли. Тогда, та гадость, которую они приготовили для меня в Москве, не факт, что сработает. Что сделает Надежда Федоровна предсказать невозможно. Может держать меня под рукой возле себя, оставить в автобусе. Домой она, конечно, меня не отправит, но оставить в салоне с водителем, и лишить прогулки по ВДНХ, чтобы не издевался над комсоргом — вполне. А Хомякову очень надо, чтобы я был вместе со всеми, для подставы. Предположу, все события развернутся именно в кафе — очень удобное место. Да и договорились о банкете заранее, что как бы намекает на знакомство Лесина или Хомякова с персоналом или директором. Сейчас раздувать скандал и подключать „классуху“ из девятнадцатой школы Хомяков точно не будет. Понадеется отыграться на мне в Москве. Сейчас проверим, насколько я прав».

— Мы же не одни, вон за нами второй автобус едет, — попробовал отмазаться водитель. — Может лучше до Москвы дотерпеть?

— Посигналь, и уменьшай скорость, он тоже остановится, — сквозь зубы проскрипел бледный от ярости комсорг.

— Ладно, — вздохнул водитель.

Когда автобус остановился, а дверь с тихим шипением открылась, Хомяков, уже стоящий возле неё, обернулся. Окинул ненавидящим взглядом Максимова, Вернера, остальных ребят, клетку с зверьком и выпрыгнул на обочину.

Глава 10

Когда дверь «икаруса» медленно закрылась, Максимов облегченно выдохнул и откинулся на сиденье.

«Хомякова получилось вывести из равновесия. Теперь шансы, что провокация пройдет не так гладко, как они хотели, увеличиваются. Сейчас они с Лесиным в разных автобусах. Лишний раз пообщаться, что-то уточнить, обсудить, что-то быстро изменить не смогут. У Хомякова всё внутри кипит, пылает злобой, может напортачить. Это хорошо. Жалко, узнать, что они задумали, не удалось. Буду импровизировать по ходу пьесы. Если что, ребята и Лера предупреждены, подстрахуют».

Чужой неприязненный взгляд остро кольнул иглой, заставляя оторваться от размышлений. Андрей поднял глаза и увидел Лесина. Сын первого секретаря украдкой глядел на него сквозь проем между сиденьями. В глазах светилась холодная ненависть, лицо брезгливо искривлено. Антон понял, что его заметили, сразу отвел взгляд, отвернулся и сделал вид, что дремлет.