Алексей Серов – Жизнь не так коротка (страница 49)

— Он за мной ухаживал два дня, — тихо сказала Ольга.

— Ну, понятно, — усмехнулся Борис. — Ты, конечно, позволяла ему это.

— Я же женщина…

Так Борис и остался в неведении относительно произведений Пехтерева.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы совсем. Василий Иванович установил традицию читать по вечерам вслух на кухне, когда отдыхающие собирались ужинать. Так что волей-неволей, главу за главой, они должны были внимать исполнению его новоизданного романа, который назывался «Ширь родины моей». За две недели писатель рассчитывал управиться. Посидев так пару вечеров, Борис решился на крайний шаг: хотя квартирная хозяйка и была недовольна, но ужинать он стал у себя в комнате.

Ольге произведение Пехтерева поначалу нравилось, и она ссорилась с Борисом.

— Ну почему ты не хочешь его послушать? Это же так интересно, жизненно… быт провинциальных проституток… В конце концов, со многими ли писателями ты был знаком в своей жизни, чтоб вот так открыто пренебрегать им?

Борис валялся на кровати, скрестив обгорелые руки на груди и улыбаясь в потолок. Он намазался кремом от ожогов, но знал, что ночка будет беспокойная. Перележал сегодня на солнце.

— Вот я врач, но я же не заставляю его выслушивать все подробности своих операций. Не рассказываю о том, что находится в человеческих кишках или в желудке. А он рассказывает, да еще и с удовольствием. Патриот, прости господи. Поет вслух и ничего вокруг не слышит, кроме себя, как глухарь на току. Ширь моих просторов, понимаешь…

— Ширь родины моей.

— Ну да, именно… Хоть бы вслух-то, при людях, постеснялся… тоже мне, Гомер… Ты вот скажи, откуда он это знает? Все эти подробности? Не иначе, заказывает девочек постоянно. Борода седая, а все туда же…

Кстати, Ольга как-то на кухне обронила, что бороды ей не нравятся, в них есть что-то невыносимо мерзкое. Пехтерев это случайно услышал. На следующее утро писатель появился без бороды, странно изменившийся. Вместе с бородой куда-то исчезла и его русскость, самобытность… Стал довольно нестарым еще, гадким мужичонкой. Прежними остались только его длинные семейные трусы.

— Да он ради тебя готов на многое! — сказал изумленный Борис.

Ольга подмигнула: да, я такая.

Еще через пару вечеров и Ольге надоели литературные чтения. И хотя Пехтерев настойчиво просил ее остаться, она уходила, ссылаясь на головную боль. В комнате ждал Борис. Они ложились в постель и больше не теряли времени даром.

Поезд пришел по расписанию, ни минутой раньше, ни минутой позже. Борис подсадил Ольгу, подал ей вещи. Его лицо все это время — и пока они шли на станцию, и пока ждали поезда — оставалось почти бесстрастным.

— Ты как будто рад, что я уезжаю.

— Нет. Но у меня такое чувство, будто мы были женаты с тобой лет пять, и не очень-то счастливо. А теперь вот развелись и вздохнули с облегчением.

— Как хорошо, что этого не произошло в действительности!

— А мне жаль.

— Правда? Действительно жалеешь?

— Да. Но что это может изменить?..

Она замешкалась на ступеньке.

— На самом деле все еще можно изменить…

— Тогда не уезжай, — просто сказал он.

Она стояла наверху. Секунды шли. И вдруг поезд совершенно бесшумно тронулся с места.

— Нет. Уже поздно! — крикнула Ольга, махнула рукой и пошла в свое купе.

— Вот так, дорогая, — вздохнул Борис. Он видел в плывущие мимо окна, как Ольга идет по вагону, пронизывая его насквозь и оставаясь при этом на одном месте. Она искоса взглянула на него, снова махнула рукой: иди, иди, нечего стоять! Все уже кончилось…

Но он еще долго стоял и смотрел, пока поезд весь не протянулся мимо него и не скрылся за поворотом.

— Ширь родины моей, — пробормотал Борис.

— Эй, дорогой, купи пальму! — сказал ему в спину местный житель, сидящий под пальмой и обмахивающийся небольшим деревянным веером.

— Эту? — спросил Борис, кивнув на дерево.

— Нет, дорогой, чуть поменьше.

Пальмочки были рассажены у него по горшкам, как малые дети.

— Выбирай любую. Будет расти у тебя дома и напоминать о солнечном юге.

— А это мысль, — оживился Борис. — Только не сейчас. Буду уезжать — куплю обязательно.

— Договорились, приходи…

Они познакомились здесь два года назад. Борис приехал один и снял комнату на втором этаже, ту самую, из которой уехала сегодня Ольга.

Сначала ему было здесь все интересно, потому что он первый раз попал на солнечный юг.

Он бродил пешком по поселку, лежащему на горах, дивился местным растениям, долго сидел у дороги и смотрел с высоты на море. Близко к нему, впрочем, не особо стремился. Море было грязное. Несколько раз в день он ходил на маленький местный рынок пить пиво, вино или чачу. Он прекрасно знал, что и вино тут ненастоящее, и чача бог знает какая, но послушно пил все это, отвечая широкой улыбкой на фальшивые улыбки торговцев. А на пляже обязательно брал у разносчиков свежайшую чурчхелу, беляши или сахарные кольца. И несколько раз съездил на какие-то левые экскурсии.

Просто ему нравилось чувствовать себя колонизатором. Забытое чувство, не посещавшее его уже лет двадцать, с тех самых пор, как он отслужил в Венгрии.

Однажды он вернулся с моря и сразу направился в душ, чтобы смыть с себя песок. Кабинка была за кухней. Легкий ветер трепал пластиковую занавеску душевой и норовил откинуть ее в сторону. Впрочем, на это никто не обращал внимания — кабинка была развернута в сторону соседнего дома, и видеть ее могли лишь обитатели чердака, где пока никто не жил.

Борис снял плавки, намылил голову и с закрытыми глазами стал напевать-насвистывать развеселую местную песенку, намертво застрявшую в памяти: «Адлер-Сочи для меня — это райская земля, это небо, это море, это солнце для тебя…» Теплая вода бежала по его голове и спине. Когда он смыл пену и открыл глаза, обнаружилось вдруг, что занавеску ветром закинуло за косяк, а на балкончике того самого чердака стоит молодая женщина в оранжевом купальнике, курит сигарету и с интересом разглядывает Бориса. Женщина была с темными волосами, змеившимися по плечам и спине, довольно стройная, только бедра у нее были слегка тяжеловесные, и очень маленькая грудь. Псевдодревнегреческий типаж, который ему всегда так нравился.

— Что это за песня? — спросила она. — Я такой не слышала.

— Услышите еще, — сказал Борис, поправляя занавеску. — На всех дискотеках Черноморского побережья Кавказа. Успеет надоесть. Замучает. Я уже несколько дней не могу от нее избавиться. Сидит в голове, хоть ты что.

— Интересно, — сказала женщина. — Хотелось бы послушать. Составите мне компанию на дискотеке?

— Да я свое оттанцевал… К тому же мы пока незнакомы, и вряд ли я могу давать такие обещания. Здесь каждый сам за себя.

— Ну, — сказала женщина, — я о вас уже многое узнала. И зовут меня Ольга.

— Очень приятно, — сказал он, выбираясь из кабинки. — Борис.

— А в плавках вы тоже неплохо смотритесь.

— Они придали мне какое-то иное качество?

— Точно не знаю. Сейчас, по крайней мере, с вами можно разговаривать серьезно. А абсолютно голый человек смешон.

— Давайте вы снимете свой купальник, — сказал Борис, — и я подумаю над этим утверждением.

— Надо мной и так все смеются. Мы не будем никуда спешить, — сказала Ольга.

Еще в этот раз здесь жила Ксень Лексевна, старушка лет шестидесяти пяти, маленькая, смуглая, твердая, как лесной орешек, абсолютно здоровая и радостная. Кто она была в неморской жизни, чем занималась, откуда брала деньги — этого ничего не было известно. Сама о себе она говорила так: «Я всю жизнь работаю ангелом-хранителем!» Один глаз у нее был стеклянный, вставной, и чаще всего она ходила в темных очках, но иногда для разнообразия надевала черную пиратскую повязку. Это как-то было связано с перепадами ее настроения: хорошее настроение — очки, плохое — повязка. Она приехала на целое лето. Поднималась рано утром, делала зарядку в саду, среди зеленых лавров: махала руками, ногами, с хрустом вертела шеей. Совершала резкие, четкие движения каратиста, что совсем не вязалось с ее возрастом и полом. Потом шла в душ, чистила зубы и лишь после этого закуривала первую сигарету. И продолжала дымить весь день, без перерывов. Она вовсе не была поклонником здорового образа жизни. На кухне приставала ко всем с вечным предложением выпить. Большинство ее рассказов из жизни сводились к тому, как, с кем и сколько она пила и какие происходили при этом истории. «А какое тут вино прекрасное!» Квартирная хозяйка ругалась и убеждала Ксень Лексевну не покупать на рынке ничего, но бесполезно. Та уходила на море, прихватив с собой полуторалитровую пластиковую бутылку с разливным вином, преспокойно загорала на пляже топлес. Фигура у нее была точеная. Ближе к вечеру старушка обычно бывала уже здорово навеселе и немало крови портила Пехтереву своими комментариями, когда он читал очередную главу романа.

— Ну что ты мне рассказываешь такую чушь? Да разве в жизни бывает, как ты тут пишешь, Пехтерев? Ты жизни-то не видал, не знаешь совсем. Вот ты пишешь, что двое бандитов целых полдня копают могилу, а почва, сам же перед этим упомянул, песчаная. Ты хоть какое-нибудь представление имеешь об этом, писатель? Да они бы за полчаса управились.

— Ксения Алексеевна, вы у нас что, литературовед, критик? Фурия какая-то, гарпия, честное слово. Ну, помолчите же, ради бога, посидите спокойно. Иначе я больше не позволю вам присутствовать на чтениях…