Алексей Серов – Жизнь не так коротка (страница 51)
— Спасибо, обязательно.
Ксень Лексевна, которая исчезла было в товарных развалах минут на десять, подошла к ним с новыми бусами на загорелой шее. Бусы были из морских раковин.
— Ну, как вам, мальчики?
— Красота! — сказал довольный Пехтерев.
— Правда, чудные? И совсем копеечные, надо же… — радовалась старушка. В руках у нее был еще целый пакет с покупками. И оттуда уже высовывалось горлышко пластиковой бутылки с вином.
— Великолепно, — сказал Борис.
Внезапно ему захотелось оказаться дома. Даже не дома, а у себя на работе. Но все равно они пошли на пляж, купались там, загорали, пили вино. Борис прокатился на параплане с инструктором. Крикнул: «Поехали!» — и… все эти взлеты и падения… сверкающая морская даль… горы, деревья, дома… Он расслабленно висел и смотрел, как под его босыми ногами медленно идут морские волны. Солнце слепило, он сощурил глаза. На некоторое время вообще выпал из реальности. Испытывал ощущение дежавю, как будто это уже происходило с ним, когда-то очень давно и не здесь…
— Всё! — сказал чернявый веселый инструктор. — Приехали. Или можно доплатить!
— Нет, хватит.
Он вернулся к тому месту, где загорали его старички. Василий Иванович мирно спал на правом боку, подтянув колени к животу. Надувной матрас под ним совсем расплющился. Ксень Лексевна помахала Борису рукой; она стояла возле самой воды, в соленой пене и говорила по мобильнику; он вроде бы расслышал: «Детка, ты вела себя как полная дура. Ты вела себя как просто баба. Я ненавижу баб, это величайшие предатели на свете, меня всегда изумляет та легкость, с которой они…» Борис улегся на полотенце животом и потерял сознание.
Втроем они вернулись домой, усталые, квелые, разошлись по своим комнатам. Никто даже обедать не собрался. Слишком жарко. Борис поднялся к себе, разделся догола и лег на кровать. Коротко простонал, закрыл глаза. Старость не радость…
Открылась дверь и вошла Ольга с чемоданами.
— А я тебя уже целый час дожидаюсь. Ключа нет. Вот, в магазин пока ходила. На ужин сварю хинкали… Где ты так долго был?
Он лежал молча и смотрел на нее, не веря себе. Она поставила чемоданы на их прежнее место, выпрямилась, подняла руки к затылку. Темные волосы обрушились, зазмеились по ее белым плечам.
— Смотри на меня.
Она расстегнула блузку и бросила ее на свою кровать.
— Смотри на меня, милый.
Она сняла юбку, не отрывая от него взгляда — виноватого и вместе с тем вызывающего.
— У нас все будет хорошо, милый. Мне никто не нужен, кроме тебя. Я без тебя умру. Это правда, я знаю. Смотри на меня.
Она сняла трусики, потом бюстгальтер, подошла к Борису, медленно склонилась над ним, так, что ее длинные темные волосы поползли по его лицу, и легла сверху всем телом.
Это смерть моя пришла, подумал Борис. Так душно… так тяжко… он повернул голову и увидел всю эту сцену в зеркале, висевшем на стене. Никогда не был ханжой, но почему-то сейчас у него возникло чувство, что происходит нечто непристойное.
— У нас все будет хорошо, правда ведь? — прошептала Ольга ему в ухо. — Скажи мне.
— Да, — сказал он в сторону, еле дыша, но привычно обнимая ее. — Конечно, будет…
Проснулся, наверное, часа в четыре утра. Было еще темно. Ольга спала рядом, с обиженно приоткрытым ртом, и тихо похрапывала.
Чемодан у него был уже давно собран. Он тихо оделся, осмотрелся, не забыл ли чего. Вроде ничего. Пальмочку вот купить не успел, жаль. В другой раз… Ах да. Книга Пехтерева. Открыл ее, в полутьме разобрал профессионально-неразборчивый почерк: «Хорошие люди должны быть вместе. На память от автора…» Затолкал томик в боковой карман чемодана. Будет что почитать в автобусе.
Бесшумно открыл дверь, спустился во двор.
Оставалось только присесть на дорожку, согласно старому обычаю. Он зашел на кухню и сел за их с Ольгой столик. По крыше снова что-то бабахнуло и прокатилось. Хурма.
— А вы куда это направляетесь, Боренька?
Он вздрогнул и оглянулся. Позади него, за столиком в углу, сидела мрачная и решительная Ксень Лексевна. В этот раз на ней не было ни очков, ни черной пиратской повязки. Голый стеклянный глаз тускло и мертво отблескивал в темноте.
— Беж-жать собрались, молодой человек, м-м?
На поверхности стола перед ней стоял высокий бокал с вином и лежал большой черный пистолет устрашающего вида. Ксень Лексевна даже рукой его не касалась, но Борис почему-то был уверен, что она в любую секунду может выстрелить, не задумываясь.
Ничего смешного не было в этой ситуации. У него противно задрожали руки.
— Я… нет…
— Нет? Вот и прекрасно. — Ксень Лексевна протянула руку вперед, словно раздумывая, что ей взять: бокал с вином или пистолет. Взяла бокал, отхлебнула. — Вот и идите обратно. Пока говорю по-хорошему. Ведь вы же не хотите, чтобы я с вами разговаривала по-плохому?
— Я… нет…
— Вот и прекрасно. Идите. Не бойтесь. В спину я не стреляю.
Борис с трудом встал и пошел обратно в свою — их с Ольгой — комнату. Тяжело, как старик, поднялся по ступеням. Чемодан весил словно вдвое больше, чем пять минут назад.
— Ишь ты, бегун. Иди и люби! — проворчала вслед ему Ксень Лексевна, когда он уже не мог этого слышать. Она допила вино и бесшумно покинула свой пост.
В комнате Борис автоматически разделся и лег рядом с Ольгой. Она вскинулась, сослепу пытаясь разглядеть его в темноте.
— Что такое? Что?
— Ничего. Спи. Уже все хорошо.
Она тотчас снова захрапела, а он еще долго лежал рядом, привычно закинув руки за голову. Не спалось. Было не плохо и не хорошо, а просто.
Теперь будем жить так, подумал он. Раньше жили по-другому, а теперь вот так. Судьба. В конце концов, у каждого свое деяние, свой подвиг. И — никаких сожалений. Никаких дурацких переживаний… начинается новая жизнь.
Он, наконец, с облегчением закрыл глаза.
Прорыв. Рассказ
Затянувшаяся осень медленно превращалась в зиму. По утрам у него даже в постели, под теплым ватным одеялом мерзли ноги. Кровь — медленная, стариковская — не грела ничуть. Странно, у молодого парня…
Поэтому он и не любил зиму. Вообще холод. А уже временами шел, валился с неба противный мокрый снег.
Прогноз на ближайшие дни передавали неутешительный. «Дальнейшее понижение температуры, осадки, порывистый северный ветер». Каждое утро, уходя на работу чуть свет, он слышал по радио одни и те же чеканные, убийственные формулировки. Становилось все темнее и холоднее. Становилось невыносимо.
Приближалась депрессия, и он не мог ничего поделать с этим.
В прошлом году, в предзимье, он едва не решился на радикальные меры против тоски. До сих пор в его мозгу с фотографической точностью мерцало увиденное тогда: тридцать таблеток снотворного на дне большой пивной кружки… В каком-то старом фильме о Гражданской войне люди вместо сахара клали в чай таблетки сахарина. То, что происходило с ним в прошлом году, было очень похоже на все это и внешне, и по настроению: та же безысходность, отчаяние, холод… Однако выпить адскую смесь тогда он не смог — таблетки не растворились, а глотать их с детства не научился, всегда разжевывал. Ладно еще одну-две, но не тридцать же!
И вот затменье надвигалось вновь.
Нет, не сейчас. Не сегодня. Позже. Пока еще терпение есть. Еще можно успеть прочитать хорошие книги, которых теперь так много.
Книги держали его. Они заменяли ему все — женщин, друзей… Он не умел писать книги, но очень хорошо умел их читать.
Впрочем, у него никогда и не было ни нормальных женщин, ни друзей. Почему? Он не знал. Может быть, именно поэтому с наступлением зимы чувство безысходности в нем усиливалось, подталкивая к необратимым действиям.
До сих пор он держался, но слишком многое зависело от погоды. А та портилась.
Лучше всего бывало, конечно, летом. Летом можно идти куда хочешь, не думая об одежде и еде. Можно плавать в реке, жечь костры по ночам, бесконечно смотреть на звезды. Сдувать с плеч легкий тополиный пух. Мечтать о том, что когда-нибудь шутливо сдуешь пушинку с чьего-то хрупкого плеча рядом…
Нет, о лете больно вспоминать. И не нужно. Сейчас глубочайшая осень.
События замкнулись в кольцо. Он чувствовал, как в мозгу воздвигаются мягкие, но упругие преграды для мыслей; не помнил даже, когда в последний раз делал запись в дневнике. Вокруг не происходило ничего достойного. Совсем ничего. Он ясно понимал безнадежность своего положения.
В один из совсем черных дней он поехал в центр города за книгами, надеясь на них, как на последнее средство спасения.
Погода была никудышная. Термометр показывал минус два, и хотя с утра еще светило солнце, но именно сейчас все небо обложило ватными облаками, вдоль улиц засвистел пронизывающий ветер, перемешанный с ледяной крупой… Что делать, он все равно поехал. Хуже не будет.
Его город имел древнюю историю. Пропитан был историей насквозь. На каждом квадратном метре городских площадей когда-то происходили события, определявшие судьбу всей страны. Новые кварталы, конечно, портили прежний облик города, но центр и крепость сохранили свое очарование. Он любил там иногда бродить. Летом. А сейчас была поздняя осень, и город стал почти неузнаваем. Словно хмурый, неприветливый чувак, который в ответ на «здравствуй» посылает подальше. Он готов был сказать своему городу «фэ». А может, город и сам не любил зиму, и у него тоже портилось от этого настроение? — хотя за тысячу лет своего существования он, скорее всего, привык к тому, что снег здесь лежит по полгода.