Алексей Серов – Жизнь не так коротка (страница 45)
— Из пушки тоже.
— Коляныч, не приставай к гостю, — говорит Тонька сыну. — Дай поесть спокойно.
— Какой он тебе Коляныч?! — вдруг со злостью говорит Саня. — Его зовут Николай, понятно? Николай Александрович!
— Ладно, ладно, Саня, утихомирься, проехали давно, — Тонька ласково треплет Саню по руке, и тот действительно стихает. Непонятно даже, из-за чего вспыхнул-то.
Мы снова наливаем и выпиваем, и снова Саня отдает остатки водки ребенку.
Я иду курить на крыльцо. Саня увязывается за мной.
— Ты что куришь-то? «Приму»? Ну, угости.
— Слушай, а чего ты Кольке водку разрешаешь? — спрашиваю, поднеся ему огонь в комке переплетенных пальцев. — Вредно же. Вырастет — сопьется.
— А пусть, пусть сопьется, — неожиданно охотно кивает Саня. — Пусть. Это лучше, чем так жить…
— Как?
— Вот так, — он делает рукой широкий полукруг. — Пусть пьет — всем легче будет.
— Да ты что? Вырастет парень, после школы в город поедет, в техникум…
Саня глумливо смеется.
— Не, пусть пьет. Не надо ему техникума. И мы — пошли давай пить. Много водки привезли, хорошо.
За забором идут две девушки, с интересом смотрят на меня. Вдруг начинают чему-то смеяться. «Смотри, к Сане-доходяге из города приехали!» Потом слышится их задорное пение: «Америкэн бой, уеду с то-бой, уеду с то-бой!..» Щурясь, смотрю на них сквозь сигаретный дым. Они еще пару раз оглядываются, смеясь. У одной из них — рыжая толстая коса, которая гуляет и вьется вокруг плеч своей хозяйки. Крепкая, красивая девка, здоровая. Хороша.
Саня плюет им вслед. Докуриваем и идем обратно.
Саня очень скоро набирается до полного бесчувствия. Мы отводим его в комнату, на постоянное место. Он ложится, складывает руки на груди. Я собираюсь уже уходить, и вдруг он открывает глаза, пристально смотрит.
— Городские, а-а-а…
И после этого немедленно начинает храпеть.
Баян стоит рядом на табуретке, мехи его плотно сжаты.
Выпиваем втроем еще. Картошка в сковороде уже почти кончилась, тетка Нюра отскребает вилкой поджарку для меня.
— Ешь, ешь, здесь самое вкусное. В армии-то, поди, жареной и не ели, пюре одно…
— Да, пюре…
И капуста была совсем не такая. Эту вот капусту — твердую, прозрачную, словно хрустальную, сдобренную подсолнечным маслом и ложкой сахарного песку — можно есть сколько угодно. Водки с такой закуской можно выпить ведро.
Тетка Нюра уходит с кухни.
Тонька сидит, положив ногу на ногу. Локтем оперлась на край стола, смотрит на меня с какой-то странной улыбкой.
— Ну, чего ты, мать?..
— Да просто смешной ты. Молоденький совсем. Усы вон у тебя какие мягкие. Дай потрогаю…
Она прикасается к моему лицу кончиками пальцев, и от этого легкого движения меня бросает в жар. Дергаю головой.
— Сама-то, что ли, сильно взрослая…
— Да уж повзрослей тебя!
— Ну, давай тогда выпьем еще.
— Ты бы не пил больше. В бане развезет совсем. Полежи немного в комнате, отдохни.
— Засну я, если лягу.
— Тогда выйди на крыльцо, там прохладно…
Иду курить и снова вижу тех двух девушек, которые идут мимо дома — теперь уже в обратную сторону.
— Привет! — кричит мне та рыжая.
— Привет!
— Че делаешь?
— Да ниче. Курю вот.
— Угостил бы!
— Дак и ты б меня угостила чем!..
Они смеются и уходят дальше. На улице медленно темнеет. Я знаю, что этот короткий сумрачный час скоро закончится и на деревню ляжет долгий осенний вечер, ничем не отличимый от ночи.
Прохладный воздух делает свое дело, голова вроде бы немного проясняется.
В доме тетка Нюра брякает на стол пачку патронов. Нашла все-таки.
— Вот тебе и боеприпасы, солдат. Давай завтра с утра, чтобы разделать успеть…
А Тонька приносит из комнаты какие-то белые тряпки.
— Белье. Попаришься — наденешь.
— Да зачем, у меня и свое чистое…
— После бани положено свежее надевать.
— Ладно.
Раньше баня казалась мне огромным деревянным домом. Теперь это сморщенная старая избушка с крошечным предбанником и маленькой парилкой, где на полках едва может поместиться пара человек.
Раздеваюсь в предбаннике. Здесь горит маленькая тусклая лампочка, от которой в закопченном помещении словно еще темнее, и какое-то вязкое давление ощущается со всех сторон.
Завешиваю окошко, снимаю с себя все до нитки и лезу в парилку, плотно прикрыв за собой дверь. Пока еще здесь не очень горячо. Выплескиваю на камни немного квасу, заботливо приготовленного Тонькой. Вот, вот оно, блаженство-то…
Тесно и сумрачно, старые широкие доски, много раз набиравшие воду и много раз ее терявшие, слегка перекошены. Выливаю на каменку воды, жду, когда сверху спустится горячий клуб пара. Веники замочены давно. Беру их и слегка разгоняю влажный воздух внутри парилки.
Я пьян, но не так, чтобы упасть, — нет, наоборот, мне весело. И при этом как-то грустно. Наверное, малолетний тезка, подпивающий остатки водки, меня так смутил, да и его мрачный папаша тоже. Единственное светлое, радостное пятно в этой здешней жизни — Тонька, да и она вот тоже, смотри… ну ладно.
Слегка хлещу веником по ногам. Пар хорош. Сильно размахнуться тут невозможно, но и незачем. Пришлепываю мокрыми тяжелыми листьями горячий воздух к коже. Ох, славно. Научился париться в армии, где была своя вот такая банька…
Один раз у нас старослужащие зазвали париться молодого и ради смеха столкнули его с верхней полки прямо на раскаленные камни. После этого он заикаться стал. Вот, и такое тоже бывало…
Присаживаюсь немного отдохнуть. Пот уже пошел, все тело чешется. Сейчас, маленько посижу и разойдусь как следует…
Кто-то возится в предбаннке.
— Кто там?.. Саня, ты, что ли?
— Это я.
Тонька!
— Тонька, ты чего?
— А париться-то?