Алексей Серов – Жизнь не так коротка (страница 27)

Сухарев достал нож и, разрезав слишком тугой ошейник, бросил его в канаву за ненадобностью.

— Иди, иди, погуляй еще. Насиделся в конуре-то своей.

Тишка снова умчался в поле, собирать еще оставшиеся репьи.

Так у человека появилась собака, а у собаки — хозяин.

Началась для Тишки настоящая, трудовая, осмысленная жизнь. Теперь он был помощником пастуха со своими определенными обязанностями. Обязанности эти он понял очень скоро, вернее, инстинктивно почуял, что от него требуется.

Коров в стаде было около двух сотен, в основном крупные, спокойные животные костромской молочной породы. Они предпочитали неспешно ходить каждый день по своим излюбленным местам, трудолюбиво пережевывая жвачку. Но попадались среди них и блудливые, хитрые твари, которых хлебом не корми, а дай только устроить какую-нибудь пакость. Самое малое, что они могли сделать, это отбиться от стада, уйти в речные тростники или вообще спрятаться в овраге, а некоторые особо нахальные норовили повалить изгородь и вломиться в чей-нибудь огород. Когда же Сухарев гонял их, ругаясь и громко щелкая кнутом, они недовольно мычали и угрожающе поводили рогами.

Вот Тишкина задача и состояла в том, чтобы пастух за ними не бегал. Стадо должно было держаться плотно, не разбредаться слишком сильно, каждая корова на виду. И если какая-нибудь Зорька собиралась уйти на сторону или просто отстать, Тишка должен был призвать ее к порядку.

Хотя он был мирный пес, ему в самом начале все-таки пришлось несильно хватануть зубами за ноги двух-трех особо озорных коров, и вскоре те поняли, что лучше не баловать. Тишка успевал везде, он был одновременно и внутри стада, и со всех его сторон. По первому сигналу хозяина он научился поворачивать движение тяжкой, рогатой коровьей массы. Достаточно было псу несколько раз лязгнуть зубами и рыкнуть, как эти огромные в сравнении с ним животные, словно корабли, уже послушно разворачивали свои крутые бока. Тишка прямо родился для этой работы, она ему нравилась, и еще больше нравилось, что он был не один, а со своим хозяином.

Дмитрий Иванович тоже был, в общем, доволен. Все вышло так, как он хотел. Если сначала он сомневался, получится ли у него работать здесь, то очень скоро убедился, что ничего особо сложного в пастьбе нет. Правда, все-таки следуя рекомендациям, полученным из тех заранее прочитанных мистических книжек, он совершил важный обряд. Пока никто не видел, он трижды обошел стадо, шепча заклинанья-обереги. При этом тащил по земле длинный кнут, доставшийся ему в наследство от прежнего пастуха; кнут висел через плечо, на другом плече была сумка, в правой руке Сухарев держал самодельную дудку, а в левой — вареное яйцо. Только после того, как все это было проделано, Дмитрий Иванович по-настоящему успокоился и почувствовал уверенность. Странное дело, но и скотина после этого стала слушаться его куда больше.

Ежедневно пастух со своим стадом двигался сначала мимо реки, а потом ходил возле леса. Иногда он разрешал коровам пройти по веселой, светлой опушке, не углубляясь далеко в чащу. Он знал, что эта живописная, праздничная окраина — лишь начало большого старого бора, который тянется тут на пару десятков километров, и в нем полно всякого зверья. Так что в этих местах надо было держать ухо востро. Но по вечерам, когда его работа заканчивалась, он любил приходить сюда с Тишкой. Сидел на поваленном дереве, смотрел на звезды, жег небольшой костерчик и пек себе на ужин картошку. Погода стояла теплая, и он обычно не хотел идти в деревню на ночевку — сделал небольшой шалаш, да там, случалось, и спал до утра, когда пес поднимал его на работу лучше всякого будильника. Сухарев перестал стричься и бриться, как положено настоящему пастуху. По утрам, вылезая из шалаша с непродранными ото сна глазами, он был очень похож на лешего. Даже комары его перестали кусать. Между прочим, с настоящим лесовиком он тоже постарался завести дружбу, чему следовали свои обряды и заклинанья…

Тишка совсем забыл свою прежнюю жизнь, лишь иногда в его памяти мелькало что-то темное и угрюмое, словно придорожный весенний сугроб, но он очень быстро избавлялся от этих воспоминаний, отряхиваясь всем телом и нещадно лупя себя ушами по щекам. Днем он приспособился купаться в речке, да так хорошо приспособился, что начал переплывать на тот берег и обратно без остановки. Вода его больше не пугала. Он потерял страх перед ней, гоняя коров по тростникам. Это была часть его работы.

Другой берег речки был низкий и болотистый, но он плавно поднимался на протяжении километров полутора, потом, видимо, обрывался к старому руслу реки, а за тем руслом, на плоскогорье, примостилась очень приятная на вид деревенька дворов в тридцать-сорок. Крыши ее аккуратно лепились одна возле другой, сбоку стояла высокая темная ель, похожая на церковную колокольню. При взгляде на нее каждый раз хотелось перекреститься. Вид отсюда был прекрасный, и Сухарев часто поглядывал в ту сторону и раздумывал, какие там люди живут, чем промышляют. Но иногда его посещали сомнения, уж не мираж ли он видит, до того было ему весело и хорошо при взгляде на эту далекую красивую деревню.

Оглядываясь на свои прошедшие годы, Дмитрий Иванович ясно понимал, что до сих пор ему не приходилось жить такой настоящей, естественной жизнью. Мечтать об этом он мог сколько угодно и мог даже строить конкретные планы. Но чтобы мечты сбылись, а планы исполнились — невероятно! Видно, за какое-то долгое хорошее поведение было дано ему это чудесное лето, эта работа и вот такой лохматый приятель.

Это было самое лучшее время и за всю недолгую Тишкину жизнь. Он делал, что хотел, хозяин относился к нему очень хорошо, а кормил сытно. Да Тишка и сам частенько ловил мышей и лягушек и спокойно поедал их, памятуя о прошлой голодной зиме. Так что, можно сказать, жировал. Целый день он бегал на свободе, не сидел ни на цепи, ни на поводке, ходил даже вовсе без ошейника. По вечерам около костра он вытягивался у ног Сухарева, и тот гладил его и почесывал ему пузо, а Тишка блаженно воркотал что-то свое, песье. На ночь он вместе с Сухаревым забирался в шалаш и спал, прижавшись к боку хозяина.

И все бы хорошо, но хозяин что-то начал беспокоить его. Та далекая деревенька с огромной елью вместо колокольни не давала ему покоя. Каждый раз, проходя со стадом по берегу реки, он вел себя до странности одинаково.

— Здесь, конечно, хорошо, — негромко говорил он и смотрел в сторону дальнего плоскогорья, — но мне интересно, что там дальше.

Хозяин беспокоился. Беспокоился, не понимая отчего, и пес.

Сухарев узнал у местных, как называется деревня — Пресветлое. А можно ли туда дойти? Можно, почему ж нет, только дорога здесь больно петляет, семь загибов на версту. Надо бы туда как-нибудь наведаться, Тихон Иваныч, как ты думаешь? Да легко, отвечал пес, ты только выбери время… Выберем, обязательно выберем…

Как-то в августе они ночевали на своем излюбленном месте. Тишка, набегавшись за день, виновато помахал хвостом и, ткнув носом в хозяйское колено, забрался спать в шалаш. Отрубился моментально и довольно долго лежал там без движения, как мертвый. Но вдруг посреди сна в его ноздри вилкой ударил чужой острый запах. Тишка очнулся и подполз к выходу из шалаша.

Хозяин, опершись локтями на колени и слегка склонившись вперед, сидел на своем обычном месте, на поваленной березе. Костер уже догорал, пламя растеклось по его краям, оставив темную остывшую середину. Хозяин смотрел куда-то сквозь жидкий дым, плывущий над углями. На том берегу костра сидел здоровенный волк. Хозяин и волк очень внимательно смотрели в глаза друг другу.

Тишка раньше никогда не видел волков, лишь пару раз издалека доносился до него этот страшный запах, от которого спазмом перехватывало глотку. Волк был больше Тишки раза в полтора. Тихону сделалось страшно, он заворчал, вылезая из шалаша и медленно приближаясь к хозяину. Тот, не глядя, положил руку на его вздыбленную холку и нетерпеливо похлопал по ней.

— Сидеть, сидеть… тихо, тихо…

Тишка не сел, он принял самую угрожающую позу из своего скудного арсенала и продолжал глухо ворчать. Волк пару раз мельком глянул на него, и это было как удар кнутом, от которого Тишка пригибал голову к земле. Но ничего, голову он снова поднимал. Волчьи глаза горели зеленым, он улыбался своей длинной пастью. Наверное, Тишкины потуги казаться грозным веселили его. Он побыл еще несколько минут, закончил с хозяином игру в «гляделки» и отступил на два шага от костра. И вдруг волка не стало. Ни шума, ни движения. Мгновенно растворился в лесу, как снежинка, упавшая в воду. Но это не значит, что его нет совсем. Наоборот, он стал водой, он стал всем вокруг. Он стал лесом.

— Ушел, — сказал хозяин. — Какой матерый-то был, а, Тиша?

И даже не думай, что мы сегодня будем здесь ночевать, сказал Тишка хозяину. Лично я иду в деревню, а ты как хочешь. Но лучше пойдем вместе, мне тут страшно совсем…

— Ладно, Тиша, пойдем, — сказал Сухарев. Он аккуратно загасил костер, взял длинную суковатую палку и зашагал в деревню. Тишка путался у него под ногами, боясь отступить хоть чуть в сторону. — Ну, ты давай уже не трясись, стыдно должно быть тебе, такому большому!..