Алексей Серов – Жизнь не так коротка (страница 24)

Когда мы выходили из кабинета, имевшего слабую звукоизоляцию, наш «бух» как-то странно посмотрел на нас.

Вскоре грянули события. Как остался на свободе, не пойму. Столько всего оказалось повешено на меня. Слава богу, следователь довольно быстро разобрался в гениальной комбинации нашего руководства. Она, правда, и была шита белыми нитками, но председатель рассчитывал купить следователя. Тот неожиданно оказался неподкупен. Мне повезло.

Через полгода я случайно встретился с маэстро. На загородной автобусной остановке мы стояли и ждали неизвестно чего. Была уже глубокая осень, ледяной ветер и поднятые по этому случаю воротники. Мы прятали в них глаза. И все же я разглядел, что его глаза с тех пор переменились — стали круглыми, бешеными. В них искрилось страдание по поводу несправедливости жизни. Еще — злоба. А мысли как будто поубавилось. Мне стало жаль его и одновременно страшно быть рядом.

Одежда его состояла, хорошо помню, из старого, но не окончательного пиджака серо-зеленого цвета; брюк, когда-то бывших белыми, а теперь принявших оттенок пиджака; пары туфель, которые при внимательном рассмотрении оказались вовсе не парой. Одежда была рациональна — годилась для выступления на митинге и для ночлега под забором. Соответствовала историческому моменту.

Эти полгода он метался по городу с места на место, везде хотел честно работать изо всех своих огромных сил, но нигде долго не задерживался, начиная бороться за правду. Эти битвы прочертили на его щеках глубокие борозды (именно по таким морщинам должны скатываться скупые мужские слезы), что-то сотворили с его спиной, но не с характером. Энтузиазма у него по-прежнему было хоть отбавляй, даже несмотря на то, что он умудрился потерять жилье и ночевал теперь где придется, питаясь в заводских столовых и буфетах.

— Здесь, в одном месте, эти сволочи никак не могли меня взять. Что, ты думаешь, они сделали? Стали распускать слухи… я сам дико изумился, когда узнал, что обо мне такое говорят. Ведь и в баню ходил вместе со всеми, и баб у меня хватало. Но они специально — стоят у пивнухи и в спину пальцами тычут. Дальше — больше. Уже начали спрашивать, правда ли. Я заглушил нескольких, а что толку? Слух идет. Пришлось уволиться.

Я смотрел на него и думал: самое опасное, что можно поручить таким людям, как он, — это власть, которой они ждут, чтобы начать мстить. Не дай бог с их помощью делать революцию. Таким нравятся театральные жесты и большая массовка. Они любят судить наотмашь…

Теперь он работал в каком-то строительном кооперативе, там его, конечно, сразу стали обманывать, ущемлять, притеснять. Он в долгу не остался — раскопал опять махинации начальства, поставил ультиматум и теперь ждал, что получится.

— Ему теперь — знаешь что? — спрашивал он меня пристрастно и объяснял на пальцах, скрещивая их, — вот, тюрьма, закон не объедешь, если только не согласится. Я узнавал, это точно.

Он ронял пепел, ветер вырывал из его волосатых ноздрей дым, и казалось мне, что это какой-то неудачник-Вельзевул, за безнадежную глупость сосланный на землю в виде человека.

Времена были хоть и еще советские, но уже не те, и я мог предсказать заранее, чем кончится это сумасбродство: закон — что дышло, однако понимал тщетность любых объяснений. Мне мгновенно сделалось тоскливо, я попытался дать ему совет.

— Ехал бы ты, — сказал я с укором, — в простую русскую деревню. Профессий у тебя много, устроишься, жилье найдется — вон они, полупустые лежат. Женщину возьмешь. И живи себе спокойно. Веди натуральное хозяйство. А то будешь всю жизнь без своего угла. Грохнут где-нибудь — никто и не вспомнит, что был такой человек.

Он как-то сник и смущенно ответил:

— Да мне спину надо вылечить…

— Ну, вылечи. А потом езжай.

— Легко сказать — вылечи.

— А что? Медицина пока бесплатная.

— Бесплатно тебе знаешь чего там сделают? Справку выпишут: «Помирать можно». Вот и все. Мне же операция нужна.

— Да ладно, прямо так уж все плохо. Иди в больницу. Не скажут ведь тебе там — не возьмем! Помытарят, конечно, слегка, но потом потихоньку все сделают. Оклемаешься — и беги из города. Нечего тебе здесь делать.

Он молча курил. Потом сказал:

— Нет, не смогу я в деревне. Тихо там. Тесно…

Я шевельнул плечом. Что тут скажешь.

Так мы и стояли молча, пока не подошел автобус. Выяснилось вдруг, что это не его автобус… Я пожал ему на прощание руку и поехал. Он остался стоять, крепко упираясь ногами в заплеванный асфальт. Помахал мне. Я улыбнулся и стал смотреть в другую сторону.

Прошло несколько лет.

И вот как-то включаю я телевизор, а там показывают заседание Государственной думы. И вдруг вижу: одна морда странно знакомая…

Без ошейника. Рассказ

Сначала его не звали никак. Их было шестеро, и никто не спешил придумывать имена этим слепым беспородным щенкам. Сердобольные женщины, которые приносили мамке каждый день немного еды, различали их только по масти. Говорили: ого, этот Рыжий злой какой. Или: эта дурочка, Пятнистая, ничего не понимает. Или: смотри, Серый, не бегай на дорогу, задавят.

А этот, хотя и самый большой, был какой-то тихий, спокойный. Он тоже, конечно, прорывался к мамкиным сосцам, но его легко отталкивали в сторону. Пока все ели, он терпеливо сидел рядом и чесал за ухом — был ленивый, вялый, не рычал и не скалился, и за это самый первый из своих братьев и сестер получил имя: Тишка.

Ну, получил и получил, не больно-то много изменилось от этого в его жизни. Хозяин для него вместе с именем не нашелся.

Постепенно щенков становилось меньше. Серого взял на воспитание охотник, и щенок часто проходил на поводке мимо своей бывшей берлоги между гаражами, злобно лая на оставшихся, как будто никогда их и не знал. Пятнистую забрали сторожить котельную; ей можно было позавидовать — кочегар человек добрый, и зимой теплый угол собаке всегда обеспечен. Рыжего задавило машиной. Остальные тоже куда-то постепенно исчезли. Остался только Тишка. Его, самого большого, наверное, боялись брать. Не прокормить, а если окажется еще и слишком злой… Так что он долго бродил по поселку за мамкой, и она кормила его, хотя от рождения прошло уже несколько месяцев.

Он действительно сильно вырос. Алкоголики у магазина только усмехались, глядя, как здоровенный Тишка выпрашивает у мамаши титьку, а мамка, огрызаясь, неохотно укладывается на бок, чтобы дать поесть своему последышу.

При помощи всего лишь нескольких кусочков колбасы один азартный местный мужик, Серега Захаров, выдрессировал Тишку становиться на задние лапы, выпрашивая подачку. На удивление всем, пес мог простоять так целую минуту, а то и больше, да еще вдобавок лягал в воздухе передними лапами и просительно повизгивал. Тут-то Серега и сказал:

— Ох, Тишка! Ну, Тишка! Не Тишка ты, ёптырь, а Етишка!

И с тех пор это новое клоунское имя приклеилось к нему. Тишка-Етишка. А он не обижался, ему какое дело. Тем более, и произносили-то его всегда без злобы.

Вскоре после начала этих выступлений мамка ему уже не требовалась, он и так всегда был сыт.

Тишка привыкал к людям долго. В конце концов он понял, что жизнь зависит только от них. Даже мамка не была настолько важна, как люди. Они владели едой, они были сильны и могли в любой момент убить даже самую большую и зубастую собаку. Машиной, палкой или из ружья. Как-то возле гаражей одного пса, не вовремя гавкнувшего на случайного прохожего, человек просто забил ногами. Могли сделать укол, останавливающий сердце и дыхание. Могли снять шкуру, а из собачьего мяса сделать пирожки. Они могли много чего. Их нужно было всегда опасаться и держать с ними ухо востро. Про уколы, шкуру и пирожки Тишка, правда, понятия не имел, но инстинктом чуял такую возможность. Люди могли всё.

Тишка целыми днями сидел возле поселкового магазина. Он почти никогда не голодал. Но ему было скучно, он не знал, чем заняться. Другие чем-то занимались, а у него не было никакого дела.

Возле поселка протекала небольшая река, и, пока стояло лето, Тишка часто уходил на берег, спать где-нибудь под кустами. Когда было жарко, он купался, но реку никогда не переплывал. Несколько месяцев назад пацаны бросили его в воду, собираясь научить плавать, и он камнем пошел ко дну. Успели, вытащили. Но к воде он с тех пор относился с подозрением и максимум, на что отваживался, — это намочить брюхо и шумно отряхнуться, так, чтоб брызги и слюни веером.

По другому берегу ежедневно проходило стадо коров из ближайшей деревни. Тишка слышал, как пастух щелкает кнутом. Коровы норовили разбрестись, по-бегемотьи влезть в камыши и остаться там, в воде, на весь жаркий день. Траву жевать им совсем не хотелось.

Лето тянулось длинное.

Пастух, между прочим, был неважный, пьяница, которого и взяли на эту должность только потому, что в деревне мужиков почти не осталось, как в войну. Звали его Саня-доходяга. Раз по осени он достукался, напился прямо в поле, уснул. Две коровы пропали. Пастуха уволили, наняли другого мужика, откуда-то из города. Наняли уже на следующий сезон, потому что этот почти закончился, коров переводили на зимние квартиры. Начальству было немного странно, что нашелся городской человек, который захотел стать пастухом, работать за совсем небольшие деньги, но почему бы и нет, пожалуйста, вроде бы не псих. Да и дело-то простое. Главное — чтобы не пил чрезмерно.