Алексей Щербаков – Журналисты не отдыхают (страница 30)

— Ты вот смотри, комиссар. Первое дело — на суше есть какие-то ориентиры. Ну, там дерево или колокольня или ещё чего. На море их нет. Второе дело. На суше пушка стоит неподвижно. И цель тоже. Даже если цель движется — то не слишком быстро. А на море мы идем со скоростью в тридцать узлов, они идут с такой же скоростью. Да ещё все, не дураки ведь, маневрируют. Так что как я стреляю, сухопутным учиться и учиться.

Правда, что такое стрельба с закрытых позиций, он понятия не имел. Но это ведь в любом случае дело офицеров. Или красных командиров. Так что Андрей, даром что ли, учился в Политехе, зубрил теперь артиллерийскую математику.

В нашем бронепоезде моряки подсуетились. Лестницы и броневагоны стали «трапами», артиллерийские башни «рубками», кухня «камбузом» и так далее. Я вообще-то, хоть родился и вырос в Питере, море не особо любил. Из воды мне как-то всегда больше нравились реки, а также байдарки, плоты и вся иная туристическая халабуда. Но тут я въехал, что флот — это круто.

Наши ребята, даже кто не матросы, как-то очень быстро сообразили, что вот есть они — а есть все остальные. Я тоже приложил к этому руку. Бойцы с бронепоезда получили значки. Очень интересные. В красных звездах и серпах с молотками у красногвардейцев уже не было ничего необычного. Они привились мгновенно.

Но я снова выпендрился. Я в той жизни видел стелу где-то на Юго-Западе Питера, которая мне очень понравилась. Стилизованный серп и молот. Молот располагался вертикально, а серп не изгибался, как ему положено, а направлялся вверх, как штык. Вот такие значки и надели на рукав наши бойцы. Мы ведь подчинялись НКВД. Сейчас эта аббревиатура никому ничего не говорила. Да и не было пока в стране никакой серьезной организации. Чекисты — и те ничего из себя не представляли. Что ж, мы станем первыми. После наших прогулок все гады узнают, что такое пролетарский гнев. И что такое НКВД.

А почему так? Я присягал Союзу Советских Социалистических Республик. СССР пока что не было, но союз социалистических республик уже имелся. Я, конечно, циник, но за свои слова я привык отвечать. Я клялся, что буду сражаться за СССР. За него и буду сражаться. А кому не нравится — вот тут и подъедет наш бронепоезд.

Кстати, с нами поехала и Светлана. Она хитрая, подсуетилась и приперлась ко мне с бумагой от наркома просвещения Луначарского. Дескать, она послана к нам для какого-то культурно-массового воспитания пролетарских масс. Я её брать сперва не хотел. Но как-то на питерской улице, когда мы гуляли, какой-то солдатик сказал про неё что-то непотребное. В ответ она тут же прострелила этому деятелю папаху. И разъяснила на всем понятном языке, в какое место будет направлен следующий выстрел. После этого все её зауважали.

Да и вообще, трудно сказать, где девушке будет лучше. Ребята её приняли. Причем, не как «девку комиссара», а как самостоятельного человека. А уж с такой защитой всяко безопасней, чем на питерских улицах.

Вообще-то, «пьяная матросня» оказалась очень хорошими ребятами. Нет, они в натуре были страшными для тех, кого считали чужими. Тут да — кто не спрятался — никто не виноват. А вот по отношению к своим… Ту же Светлану и повариху Анисью они буквально носили на руках.

Вот в таком составе мы и поехали.

Бронепоезд прет со свистом

Бронепоезд мирно подкатил к станции. Народ шуганулся от платформы. Ведь как было дело? Пассажирские поезда вообще-то ходили. Но иногда и как-нибудь. Так что люди, которым было надо куда-то ехать, околачивались на станциях в ожидании — а вдруг что-то и подъедет. Но, конечно, бронепоезда они явно не ожидали.

У нас техника была уже отработана. С бронепоезда высыпались бойцы и оцепили окрестности. Бронепоезд водил пушками — чтобы кому-то мало не показалось. После чего подтянулся второй эшелон.

Братва, высадившаяся в первом эшелоне, заодно прихватывала местных извозчиков. Они обычно стояли на привокзальной площади, ожидая седоков — вдруг поезд приедет. И тут не все успели убежать. На пролетки переносили пулеметы. А зачем? А вот зачем. В городе Алтухово окопалась какая-то сволочь. Которая под прикрытием Советской власти грабила местных граждан. Нет, черт с ними, с буржуями, их не жалко. Но ведь и Питеру с этого ничего не попадало. А вот это неправильно. Вот с этим мы и разбирались.

К зданию Совета мы подъехали с понтом, на трех тачанках. Быстро их развернули в сторону здания, а я и Андрей поперлись внутрь. Сорокин контролировал ситуацию с наружной стороны.

Как оказалось, такие предосторожности были лишними. В здании бывшей городской управы, а ныне Совета мы нашли только невменяемые тела. Начальство отдыхало с самогонкой. Увидев нас, они потянулись за оружием, но не с такими связались. Я уже оставил свой Кольт как запасное оружие, а на ремне таскал всем привычный Маузер в деревянной кобуре. Но быстро доставать это оружие я тоже научился. Так что эти ублюдки очень скоро оказались под прицелами двух стволов — Маузера и Нагана. А потом подтянулась и братва с винтовками.

— Что с ними делать? — спросил Андрей.

— А вот видел там возле станции стенку? Вот к ней их прислони и выдай очередь из бронепоезда.

— Вот так…

— Да, вот так! Они хуже корниловцев. Те честные враги, а эти бьют нам в спину!

В общем, я приобрел жутковатую репутацию. А почему? Я действовал так, как надо действовать. На войне как на войне. Правда?

Но наши прогулки по России закончились. Я получил от наркома НКВД, товарища Петровского, приказ двигаться на юг. Кстати, меня очень забавляли наши переговоры. Они шли по телеграфу и напоминали переписку по мылу. Именно по мылу, а не в чате. Я диктовал телеграфисту свой базар. Потом получал ответ, который выбегал на телетайпной ленте. Мне, кстати, это нравилось куда больше, чем разговоры по местным беспонтовым телефонам. Которые если где-то и имелись, то слышимость там была… Не стану выражаться. По крайней мере, при телеграфном общении я мог сохранить «входящие». В случае чего есть возможность отмазаться. Типа это не я виноват, а мне приказали. Впрочем, это была жалкая отмазка. Большевикам была нужна победа. Одна на всех. И за ценой они не стояли. Я, впрочем, тоже не стоял.

А дела-то были скорбные. Каледин пошел в наступление, казаки и офицеры захватили Ростов и Таганрог. Большевики стягивали туда кого только можно, вот и нас тоже послали.

Поручик Старилов с тоской оглядел окружающую местность и взялся за лопату. Занятие было ему непривычное, руки уже были сбиты в кровавые мозоли. И толку-то особого нет — ковыряться в мерзлом грунте. До утра всяко не успеть отрыть нормальные окопы. А утром будут атаковать большевики. Хорошо хоть, что они воевать не умеют. Их с позволения сказать войска — это сброд, которым дали винтовки. Они придумали такую вещь как «эшелонная война». Всю эту сволочь подвозят на эшелонах и бросают в бой. Но по снегу не особо поманеврируешь. Так что они наступают в лоб. А их много. Рано или поздно они вытеснят их с позиций. Вот зачем Старилов пошел воевать, не навоевался на той войне? Но новая власть ему не нравилась. Они были чужими. Он понимал, что не сможет жить так, как раньше. Старилов не был «буржуем», у его семьи имелось маленькое заложенное поместье. Но там была такая уютная жизнь, за столиком под яблоней у самовара… Он хотел туда вернуться с фронта. А вот ЭТИ у него всё отняли.

А! Вот и помощь! По дороге вдоль железки ехали четыре артиллерийские упряжи. Ну против пушек-то краснозадые ничего не сумеют сделать.

Но тут из-за холма выползло ЭТО. Это был бронепоезд. Он неспешно спускался с холма. Головная пушка поворачивалась в сторону артиллерийских повозок. Выстрел! Взрыв ранил коней, они дернули в стороны и пушка опрокинулась. Открыли огонь и другие орудия бронепоезда, но они не попадали, разрывы вышли в поле. Тут снова бахнуло головное орудие. От разрыва этого снаряда сдетонировал зарядный ящик второго орудия. Взрыв был страшный. Два орудия разнесло вдребезги, а остальные тоже были не боеспособны. А бронепоезд приближался. С его бортов начали садить пулеметы. Что тут делать? Только удирать.

— Хорошо я им двинул! Учитесь, салаги! — сказал Сорокин, утирая пот.

Да уж, подтягивающуюся артиллерийскую батарею матрос снял конкретно. А ведь если б они развернули свои пушки? Мы б из-за холма и носу не смели бы показать. Бронепоезд, он, конечно, большой и железный, но батарея трехдюймовок может ему причинить очень большие неприятности. А вот теперь — что офицерьё может нам противопоставить до Ростова? Кстати, никто не называл наших противников «белыми». Говорили — «кадеты» или «офицеры». Казаки как-то быстро слиняли. Собственно, на Ростов они полезли исключительно с целью пограбить. А когда награбили — то остальные дела им стали не очень интересны.

Тем более, у них хватало своих проблем. В мое время почему-то считалось, что все, кто жили на Дону — это казаки. Но вот не так обстояло дело. Казаки — это сословие. Попасть в которое было очень непросто. Только они владели землей. А половина населения назывались иногородними. Они были никто и звать их было никак. Вот догадайтесь с трех раз — за кого эти ребята подписались после «Декрета о земле»?

Так что вся затея Каледина сдулась, как воздушный шарик. Он пустил себе пулю в лоб. А офицеры во главе с Корниловым сдернули из Ростова. В той истории они двинули в знаменитый героический «Ледяной поход». Но тут у них сил было маловато. Тогда-то их было четыре тысячи, а теперь — около полутора тысяч. Мы ведь не зря на бронепоезде катались. Да и не только мы. Разбежались, падлы. Переть с такой численностью на Екатеринодар было безумием. Так что они двинулись в зимовники. Я читал воспоминания генерала Деникина, он писал, что и тогда был такой вариант. Но я не врубался — что такое зимовники? Я вот помнил из классики, что Григорий Мелехов с Аксиньей собирались туда свалить. Оказалось — это малозаселенная местность между Доном и Хопром. Куда офицерьё и свалило.