Алексей Санаев – В стране уходящего детства (страница 9)
Отыскав нужные запчасти – как правило, уже сильно бывшие в употреблении, – мы до хрипоты торговались с продавцом – толстым мужиком в свитере, бороде и очках, который в конце концов махал рукой и брал те рубли, что у нас с собой были, чтобы мы просто от него отстали. Следующая фаза – с замиранием сердца ехать домой на троллейбусе, чтобы там, закрывшись в комнате, дрожащей рукой развинчивать корпус компьютера и вставлять в него новое оборудование, а потом включать и ждать волшебства. В 50 процентах случаев ничего не работало, и тогда приходилось бежать обратно на рынок, чтобы заменить покупку, – надо сказать, продавцы этому никогда не удивлялись.
Однажды я купил на Будённовском парочку «мозгов» и, придя домой, обнаружил, что вставить в компьютер из двух плат получится только одну: вторая оказалась обломана по краям и не фиксировалась в нужных пазах. Недолго думая, я взял клей «Момент» и попросту вклеил её в подобающее ей место, а чтобы конструкция без помех высыхала, подпёр её самым большим ножом, который только нашёл на кухне. В тот самый момент в комнату ко мне вошёл папа. Увидев, что наш семейный сверхдорогой компьютер лежит на боку разобранным, из него в разные стороны торчат провода, жёсткий диск валяется рядом, а в середину корпуса воткнут нож для разделки мяса, он так впечатлился моим компьютерным талантом, что с тех пор всегда просил совета в работе с новым программным обеспечением.
Так что к Абрамовой мы шли в спокойствии и всеоружии, и когда входили в её квартиру на втором этаже типовой девятиэтажки, на наших губах играла саркастическая улыбка.
Помимо влюблённой Абрамовой, нас встретила её мама, которая нам сразу же приглянулась гораздо больше дочери. Мама была молода, проста в общении и очень обаятельна. В отличие от мамы Сафроненко и мам большинства наших одноклассников, она не задала нам ни единого вопроса про школу и про уроки, а завела увлекательный разговор о кино (она тоже была восхищена актёрской славой Чельцова), телепередачах, вспоминала какие-то смешные истории из своей подростковой биографии и вообще вела себя так, будто училась вместе с нами в 6-м «А». Да и рыбный пирог у неё оказался очень даже аппетитным, так что мы на какое-то время вообще забыли о цели нашего путешествия. Абрамову мама усадила рядом с моим другом и постоянно приговаривала: «Ну ты что, Лен, давай поухаживай за Лёшей», после чего Лена исправно подкладывала Чельцову пирога, конфет и подливала чаю. Всё шло прекрасно.
Но, как известно, именно эта последняя фраза обычно свидетельствует о том, что дальше ничего прекрасного в сюжете не ожидается. Так и произошло. После примерно часового застолья мама Абрамовой плавно перешла к разговору о том, что случилось с их компьютером, о котором мы к тому времени благополучно позабыли. А случилось всего лишь то, что принтер перестал печатать по-русски и выводил на бумагу какие-то непонятные значки. И так как ни она, мама Абрамовой, ни её дочь Абрамова в компьютерах не понимают ровно ничего, то возникла идея обратиться к лучшим специалистам района, то есть к нам.
Мы вновь вытащили на свои губы саркастическую улыбку, и Чельцов грузно поднялся из-за стола с историческими словами:
– Ладно, показывайте вашу машину.
Мы включили весьма допотопный комп семейства Абрамовых, открыли текстовый редактор и напечатали пробную страницу. Она с доисторическим скрипом вылезла из такого же доисторического принтера, и мы оба воззрились на результат.
«КОI–8», – подумал я.
– Согласен, Санаев, – сказал Чельцов и снисходительно обратился к женской части общества, смотревшей на нас с плохо скрываемым восхищением: – Это кодировка КОI–8, идёт ошибка на стороне софта, пустяки. Эта задача решается за двад… пятнадцать минут. Дайте нам установочную дискету для вашего текстового редактора и ещё по куску рыбьего пирога, и можете считать работу выполненной.
Про пирог они поняли сразу, и Абрамова помчалась обратно на кухню. Установочной дискеты у них нет и не было, и они не знали, что это такое.
– Ожидаемо, – сказал нараспев Чельцов, посмотрев на потолок, и я испугался, что он сейчас сплюнет на пол, как какой-нибудь электрик, который давно презирает людей, не понимающих разницы между вольтами и ваттами. – Ну да ничего. У нас с собой есть дискетка с пиратским текстовым редактором, сейчас мы будем его переустанавливать.
Женщины тихо удалились, чтобы не мешать нам. Однако всё оказалось чуть сложнее, чем рассказал им Чельцов. Пиратский диск смог установить новую программу поверх старой, но в ней не оказалось драйвера для принтера, так что тот теперь вовсе отказывался что-либо печатать. Мы смело попытались установить драйверы самостоятельно, после чего компьютер вообще перестал реагировать на подключение принтера, как будто его не было на свете. Чельцов объявил, что всё дело в операционной системе DOS, так что мы решили переустановить и её, благо захватили с собой установочные дискеты для DOS. Наконец, после того как программа установки DOS, три тысячи раз переписанная с одной дискеты на другую, выдала нам критический сбой, мы остались наедине с неработающим компьютером – теперь при включении он выдавал нам только чёрный экран, в котором отражались наши с Чельцовым растерянные физиономии.
За два часа мы умудрились довести абрамовский компьютер до самого первоначального, первобытного состояния, хотя от нас всего лишь требовалось исправить кодировку шрифта при печати документов. Мы прошли уже все фазы падения: мы ругали производителя компьютеров IBM, производителя принтеров Panasonic, продавца с Будённовского рынка, всучившего нам дискету с ошибкой… Потом мы ругали друг друга за дурацкую идею пойти домой к Абрамовой и сказаться мастерами компьютерного дела. Мы совершенно отчаялись и не видели смысла в жизни.
В процессе этого оглушительного поражения в борьбе с безобидной вычислительной машиной Абрамова и её мама несколько раз заглядывали в комнату и бодрым, но с каждым разом всё более беспокойным голосом задавали вопросы вроде «Ну как?», после чего, слыша наши выражения в адрес друг друга («Санаев, зачем ты трогал файл config.sys, ты мозги в школе, что ли, оставил?» было самым вежливым из них), поспешно ретировались. Рыбный пирог мы уже не трогали: нам было стыдно. Кроме того, нам вообще нестерпимо хотелось исчезнуть. Пробежать из комнаты мимо кухни, рывком схватить куртки и выскочить на лестницу уже не казалось нам дикой идеей. Абрамова жила на втором этаже, и мы несколько раз тоскливо бросали взгляд на окно, через которое можно было бы выпрыгнуть на волю с минимальными повреждениями.
– Мне нужно идти, – глухо сказал Чельцов. – Я совершенно забыл, что мама просила срочно купить три пакета молока и половинку чёрного. Она меня убьёт.
Он стал медленно подниматься со стула.
Поэтому мы вышли в коридор, где на нас воззрились глаза двух несчастных женщин, в которых были мольба и слабая надежда. Мы чувствовали себя докторами, выходящими из операционной в забрызганных кровью халатах.
В тот день Чельцов как мужчина мечты семейства Абрамовых взял на себя тяжкое бремя объявить о неизбежном. В таких случаях самое важное – найти для близких правильные слова о том, кого уже не вернуть:
– Мы боролись за его жизнь два часа. Санаев выпил весь чай. Мы сделали всё, что могли. К сожалению, ваша операционная была уже изношена, и он скончался. Сейчас мы отправимся на рынок закупить нормальную, а не палёную версию DOSa, после чего вернёмся и реанимируем его.
В продолжение последующей недели мы ещё дважды ходили к Абрамовой чинить компьютер и всё-таки оживили его. Он даже стал печатать некоторые русские слова. Но, как позже рассказала нам Абрамова, «всё равно он сдох, потому что я случайно уронила со стола системный блок». Возможно, это было самое лучшее решение.
Зато – о чудо! – чельцовские шашни с Абрамовой на компьютерную тему достигли нашей основной, магистральной цели: они сильно взволновали Мышкину. Когда в один из жёлто-красных октябрьских дней Чельцов привычно позвонил ей спросить, что задали по внеклассному чтению, она неожиданно напомнила ему о его приглашении пойти погулять и своей готовности сделать это на предстоящих осенних каникулах.
В тот момент я как раз собирался пойти на тренировку по теннису, но звонок моего друга перечеркнул (в который раз!) все мои спортивные планы. Мы немедленно собрались на срочный совет в Терлецком парке, попутно собирая жёлуди. Мы, как и миллионы советских детей, собирали их каждую осень, хотя никогда не понимали, зачем мы это делаем.
– У нас будет свидание! – тоскливо вскричал Чельцов.
– М-да, – ответил я, запихивая в карман ещё пару желудей. – За что боролись, на то и напоролись.
– Санаев, что делать? Она ведь мне на этом свидании всю кровь выпьет. Будет идти рядом, краснеть и молчать! О чём мне с ней говорить? Я могу продержаться минут двадцать на разговорах о том, как я лето провёл, но свидание же не может продолжаться двадцать минут!