Алексей Самсонов – Миф о «застое» (страница 32)

– По идее после погромной речи Хрущёва в Манеже должно было полететь немало голов.

– Я сама так думала. Выставку одобрил мой непосредственный начальник Поликарпов. Он был опытным аппаратчиком и, перед тем как что-то разрешить, наверняка советовался с руководством. Что же произошло? Утром следующего дня я первым делом пошла к Поликарпову. Но он при встрече лишь развёл руками. Ему самому ещё ничего не было ясно.

Всё разъяснилось через несколько дней. Суслов хотел показать, кто главный в идеологии. Оргвыводы и смена кадров в его планы тогда не входили. Он добился главного: перепугал насмерть Ильичёва.

Кстати, через две недели после скандала советское руководство организовало на Ленинских горах приём творческой интеллигенции. Я ещё не отошла от всего случившегося. И вдруг ко мне подошёл Хрущёв и, видимо, чтобы как-то поддержать, виновато бросил мне, почему я не сказала ему, что Белютин – мой муж.

– А вы до этого сами часто общались с Хрущёвым?

– Хрущёв помнил меня ещё пятилетней девочкой. Когда он в 30-е годы возглавлял Московский горком партии, мой отец был главным энергетиком столицы и они часто по работе пересекались, больше того, Хрущёв периодически тогда заходит к нам домой.

– А как изменился после всего случившегося Ильичёв?

– А как трусы в такой ситуации меняются? С одной стороны, он через каждые две фразы повторял: «Как сказал Михаил Андреевич». Его угодничеству перед Сусловым не было предела. С другой – всем окружающим стал ещё больше хамить. Потом Ильичёв решил отыграться на простом народе. Он не посмел тронуть Фурцеву или Поликарпова, но сильно навредил студентам и учителям, которые посмели поддержать подвергшихся в Манеже остракизму художников.

– Каким образом?

– Когда в ЦК хлынул вал писем из университетов и провинциальных школ в защиту оскорблённых Хрущёвым художников, Шелепин и Семичастный предложили ко всем подписантам применить печально знаменитую 58-ю статью. Поскольку за идеологию формально продолжал отвечать Ильичёв, он мог бы одёрнуть Шелепина. Но побоялся. И сколько людей потом за поддержку художников выгнали с работы с волчьим билетом. За одно это Ильичёву нет прощения.

– Как сложилась ваша судьба после скандала с выставкой в Манеже?

– Я написала заявление об уходе из ЦК и осталась читать лекции на Высших литературных курсах. Правда, через год поэт Валентин Португалов, отсидевший по наветам почти два десятилетия на Колыме, испугался упрёков в поддержке носителей, якобы, формального искусства и подвёл меня под сокращение».

И далее:

«– А что, вы разве не знаете, как устраивались дела “лианозовцев” или некоторых других художников, якобы, с «левыми» взглядами?! Организовывались целые спектакли. Сколько шума было в своё время поднято вокруг так называемой бульдозерной выставки! А что произошло тогда в реальности? Мне всё во всех деталях как-то рассказал Владимир Александрович Набатчиков. Он был инструктором горкома партии и курировал московских художников. Это ему начальство приказало найти бульдозер. Потом возникли проблемы с водителем. В итоге за бульдозер усадили личного шофёра какого-то партийного функционера. Тот привык управлять лишь «Волгой». Дёргать за рычаги бульдозера ему было несподручно. Поэтому всё получилось неуклюже. Но что интересно: бульдозер уничтожал не все подвернувшиеся картины подряд, а выборочно. Все попавшие под нож машины холсты были заранее отобраны партаппаратом и согласованы с Рабиным. Никакой импровизации не было. Зато сколько потом возникло шума. А всё ради чего? В разы повысить стоимость картин нужных художников. Плюс создать отдельным людям определённую репутацию. Во всём был политический расчёт. Кстати, как и в истории с выставкой в Манеже в 1962 году, здесь тоже из партийных бонз никто не пострадал. Если кому и досталось, то стрелочникам. Тот же Набатчиков вскоре получил на Пречистенке прямо напротив Академии художеств прекрасные пятикомнатные хоромы, в которых красовались многие картины художников с левыми взглядами. Позже его назначили директором Музея Востока. Но совесть была нечиста. И человек, в конце концов, спился» [ «Литературная Россия», 2015, № 1].

Хрущёв пришёл на выставку 1 декабря. Его сопровождал Президент Академии художеств Серов и руководитель МОСХа Мочальский.

Хрущёв осмотрел картины на первом этаже, был очень доволен, картины ему понравились. Он пошёл на второй этаж, где увидел выставку абстракционистов. Он осмотрел выставку, сказал, что она ему не понравилась, и пошёл к выходу.

То есть повёл себя, как нормальный посетитель – нравиться/ не нравиться. Как видим, Хрущёв даже и не думал ругаться. Думаю, в этот момент «художники» напряглись – ведь провокация срывается и о них, гениях, никто не узнает!

И тут кто-то начал уговаривать Хрущёва не уходить, а высказать своё мнение. К сожалению, я не знаю, кто это был.

На что рассчитывали организаторы выставки и провокации Ильичёв и Серов? На то, что Никите эти «картины» не понравятся и он начнёт ругаться и поносить художников, тем самым невольно сделает им рекламу. Но организаторы выставки слабо верили в свой успех, было мало надежды на то, что Первый публично начнёт выражать свои чувства (так сперва и получилось). Но тем не менее этот их расчёт блестяще оправдался.

Вернувшись в зал, Хрущёв стал высказывать своё мнение и разошёлся: «Это педерастия в искусстве», «Если вам нравится Запад, то езжайте туда»; Неизвестному: «Сколько вы металла извели! Хочется плюнуть». Злой Хрущёв и его окружение убежали с выставки. Затем со второго этажа сбежал Серов, крича: «Случилось невероятное: мы выиграли! Они проиграли, мы выиграли, выиграли!»

Показательно, что Хрущёва всё время провоцировал Суслов.

«Хрущёв: “Да что вы говорите, какой это Кремль! Это издевательство! Где тут зубцы на стенах – почему их не видно?”, “Очень общо и непонятно. Вот что, Белютин, я вам говорю как Председатель Совета Министров: всё это не нужно советскому народу. Понимаете, это я вам говорю!” Наступившая пауза действовала на всех. А то, что я (То есть Белютин. – Л. С.), не выдержав, после слов “это не нужно советскому народу” повернулся к Хрущёву спиной, ещё больше накалило обстановку. И Суслов, откровенно заинтересованный в дальнейшем её обострении, решил снова сыграть на мне. Его голос был мягок и хрипловат: “Вы не могли бы продолжить объяснения?” – “Пожалуйста”, – сказал я, глядя в его умные холодные глаза, загоревшиеся, как у прирождённого игрока. “Эта группа считает, что эмоциональная приподнятость цветового решения картины усиливает образ и тем самым создает возможность для более активного воздействия искусства на зрителя”. – “Ну а как насчёт правдивости изображения?” – спросил Суслов. “А разве исторические картины Сурикова, полные неточностей, образно не правдивы?” Возникала дискуссия, где недостаточные знания ставили Суслова в слишком неудачное положение ученика, и он круто повернул. “А что это изображает?” – спросил он, показывая на жутковатый пейзаж Вольска Виктора Миронова. “Вольск, – сказал я. – Город цементных заводов, где всё затянуто тонкой серой пылью и где люди умеют работать, будто не замечая этого”. Хрущев стоял рядом, глядя то на одного, то на другого, словно слова были теннисными мячами и он следил за силой ударов. “Как вы можете говорить о пыли! Да вы были когда-нибудь в Вольске?” – почему-то почти закричал Суслов. В голосе его была неожиданная страстность, и я даже подумал, не был ли он там первым секретарем городского комитета партии. “Это не фантазия, а пейзаж с натуры, – сказал я. – Вы можете проверить”. – “Да там все в белых халатах работают! Вот какая там чистота!” – продолжал кричать Суслов… Белые халаты… Я вспомнил этот город, серый, с чахлыми деревцами. Пыль, которая была видна за много километров. “Да что это за завод? Тут изображен ‘Красный пролетарий’ да? Так почему же у него столько труб? У него их только четыре”, – не унимался Суслов. Его уже явно наигранное возмущение должно было показать, что он полностью согласен с Хрущевым в том, что “мазня” еще к тому же компрометирует советскую промышленность. “При чем здесь трубы? Художник, создавая образ города, имел право для усиления впечатления написать несколько лишних труб”, – сказал я. “Это вы так думаете, а мы думаем, что он не имел права так писать”, – продолжал Суслов».

На следующий день, 2 декабря, у Манежа выстроилась огромная очередь. Люди хотели увидеть то, что вызвало гнев Хрущёва. В результате «картины» и статуи, которые видел только узкий кружок, увидела вся Москва, и не только: о выставке рассказали центральные газеты, радио, иностранные корреспонденты (что было одной из главных целей).

По итогам выставки председатель КГБ В. Семичастный написал на имя Хрущёва записку о том, что после всего случившегося говорит интеллигенция о нём. В записке мелькали формулировки типа: «кукурузник», «Иван-дурак на троне», «бесшабашный украинский мужик». Видимо, эта записка задела Хрущёва и на встречах с интеллигенцией он высказал всё, что о ней думает.

Эти выставка и записка были частью заговора, направленного на дискредитацию советского строя в лице его руководителя, а также на дискредитацию самого Хрущёва, который «сделал дело – и может гулять смело». Действительно, вскоре его сняли.