Алексей Сабуров – Мертвецы не страдают (страница 2)

Саша, не останавливаясь, ударил ее кулаком по щеке:

– Заткнись, сука!

Эта боль была ничем по сравнению с раздирающей все внутри палкой. Стенки влагалища жгло, как будто бешеная кошка расцарапала их. И Люба не могла и не хотела останавливать свой крик. Он хоть чуть-чуть помогал ей отдалиться от боли, пожирающей ее тело.

– Заткни ее. Мне надоел этот крик! – услышала Люба откуда-то издалека, совсем забыв о существовании еще кого-то на этой поляне, кроме нее, боли и мрази, приносившей боль.

Мразь послушно заткнула рот жертве и ударила в живот. Но крик не исчез, он стал только чуть глуше, а нечеловеческое страдание слышалось в нем все так же, если даже не отчетливей. Тогда Саша начал методично избивать ее. Толчок внутри сопровождался ударом по почкам. Еще толчок – еще удар. Только тогда Люба поняла, что может потерять на солнечной полянке не только невинность, но и жизнь. Но ей уже было все равно. Боль лишила ее чувства самосохранения, запугала, нарисовала реальность и будущее только черными красками.

Но девушка замолчала, издавая тихие, отрешенные стоны. Не потому, что хотела жить. Смерть была даже привлекательней в тот момент. Просто адская боль утихла, оставив громкое чувство жжения и усталости. Парень, когда-то похожий на Ван Дамма, дико задергался, мерзко заблеял сквозь зубы, и Люба почувствовала, как на полыхающие внутри раны вылилась горячая раздражающая жидкость. Девушка подумала, что это конец, и облегченно расслабилась. Сознание сразу же унеслось далеко-далеко. Словно сквозь сон она слышала, как Саша испуганно вскрикнул:

– Черт! У меня весь член в крови, – но потом, когда до него дошло, чья это кровь, он с удовлетворением отметил: – Блин, девственницу зацепил, – и незлобно выматерился.

Когда к ней пристроился Слава и Люба ощутила его орудие в своих горящих внутренностях, она не могла понять, то ли ей было противно, то ли все равно. Она повернула голову в сторону реки и неотрывно смотрела на черную воду, которая задумчиво и тихо текла вдаль.

Вода как будто догадывалась, что скоро зима заставит ее остановиться, и мысленно готовила себя к этому. Река знала, что это только временная остановка. Ей было наплевать на дорогое для человечества время. Часы, дни и годы ничего не стоили ей по сравнению с отпущенной вечностью.

Спокойствие речки прокралось в Любу, превращая кричащую безысходность в поток утекающей жидкости, словно сжижая газ в низкотемпературном аппарате. С ней случилось чудовищное, но теперь, когда самая пугающая чернота утекла, она не даст двум ублюдкам остановить себя. И пусть ей не дана вечность – ей тем более следует как-то продолжить жить.

Но Люба была не в силах представить, как можно жить дальше с душой, заплеванной ядовитыми слюнями. Девушка, не замечая того, заплакала, и ручейки слез прочертили грязные следы от потухших глаз.

– Ну что, ты едешь с нами? – голос, в котором боролись грубость и испуганное сочувствие, расколол лед вокруг сознания изнасилованной девушки.

Ничего не отвечая, Люба тяжело поднялась с земли, медленно натянула задранную до шеи футболку на грудь, опустила юбку, стараясь не смотреть в сторону Славы, который уже успел застегнуть джинсы и поправить рубашку. Каждое движение отдавалось ноющей болью в теле. Мышцы отказывались слушаться, и казалось, что все кости перемолоты электрической мясорубкой. Собрав все мужество, девушка нагнулась, подбирая разбросанные в стороны босоножки, и надела их на ноги. Терпения застегнуть ремешки не хватило. В песке, как скомканная бумажка, в которую когда-то была завернута еда, валялись белые трусики. Увидев их, Люба мгновенно отвернулась, не считаясь со всколыхнувшейся болью. Они олицетворяли собой все то, что произошло с веселой, беззаботной девчонкой. Конец невинности.

Пока трусики были на ней, можно было верить в сказки, принцев, удачу. Можно было беззаботно подпевать несшимся из колонок словам: «Все будет хорошо, а может, даже лучше». Сейчас уверенности в этом не было. Жизнь показала ей свою неприглядную изнанку. Теперь она как грецкий орех, в котором завелись черви: снаружи все так же аппетитно, а внутри уже одна переработанная кашица.

Водила стоял в трех шагах, нервно крутя на пальце ключи от машины. Увидев, что Люба встала и готова ехать, он развернулся и молча пошел к «Форду». От былого веселого возбуждения не осталось и следа. Слава засунул руки в карманы и втянул широкие плечи. Казалось, что какой-то волшебник уменьшил его чуть ли не в два раза. Люба хмыкнула про себя и пошла следом.

Саша уже ждал в салоне автомобиля. Черные очки невозмутимо возвратились на лицо, скрывая взгляд. Он сразу же обернулся к испорченной им девственнице и грубо наехал, не скупясь в матюках. Люба слушала его вполуха, уже зная, о чем тот будет говорить.

Смысл вычлененных из потока мата слов сводился к одной фразе: «Заявишь – будет хуже и тебе, и твоей семье». Он для профилактики шлепнул ее по щеке открытой ладонью и отвернулся, включив погромче музыку. Затем рука Саши в поисках сигарет открыла бардачок. В нем на ворохе из всякой мелочи – пачек сигарет, зажигалки, записной книжки, прав, денег – лежал стеклянный шприц, угрожающе поблескивая тонким жалом. Теперь девушке стали понятны остекленевшие глаза насильников и их пятиминутное отсутствие. Пока она расслаблялась у речки, они успели чем-то вмазаться.

Бардачок мгновенно захлопнулся, и Люба увидела черные стекла очков, которые уставились на нее в зеркале заднего вида. Они снова прожигали насквозь, бередя засыпающую боль.

– Этого ты тоже не видела.

II

Люба не видела еще много чего. Неделю отлеживаясь после побоев, она боялась открыть глаза и увидеть перекошенную собачью морду в сантиметре от своего лица, вывалившийся язык, который лижет ее щеки.

В темноте закрытых глаз ей оставалось только думать о себе и о своем будущем. Представлять, как теперь одеться и выйти из дома навстречу миру, так ясно обнажившему свою подлинную суть.

Дима и Виталик вызывали в отчаявшейся девушке одно отвращение, и она грубо послала их подальше вместе с БМВ и «восьмерками». От чувства собственной виновности в случившемся, которое неотступно преследовало ее, Люба дала себе слово не носить коротких юбок, не ездить со случайными людьми, не… Обещаний было слишком много, чтобы их все запомнить и выполнить. Как в случае с Богом, когда даешь ему обеты, чтобы получить какую-то милость, но впоследствии, когда подарок сверху не приходит, обиженно плюешь и на свои обязательства, так и Люба, почувствовав, что своими «не» она не изменит случившегося, не заглушит ужасное чувство униженности, стала брать обратно свои слова. В привычном образе бесшабашности и детской беспечности было легче смотреть как вперед, так и назад.

За зиму, лечившую морозами, длинными домашними вечерами, январскими праздниками, боль в сердце утихла, уменьшилась в размерах, как файл при архивировании. Вместе с ее исчезновением рушились провозглашенные табу. Последнее «не» сдалось в первый же жаркий день в начале мая.

Все девушки высыпали на улицу в коротеньких юбочках и выставили на обозрение стройные ноги, измученные за зиму отсутствием внимания. Люба видела, что умишки всех мужчин в тот день были заняты только нижней частью слабой половины человечества. Учеба и работа застопорились – вот когда началась настоящая весна! И она чувствовала себя в джинсах – словно вышла на пляж в шубе. Ей было невыносимо душно от отсутствия внимания, оттого, что жадные, возбужденные глаза глядят в другую сторону и из-за спины не раздается гудок, говорящий, что ее заметили.

Поэтому последнее «не» пало. Ее ноги скинули монашеское одеяние и мини-юбкой рассказывали всем о неимоверной жажде жизни. И призывный гудок автомобиля радостно возвестил об этом. Люба обернулась, стараясь быть как можно более пластичной и завлекательной. Парень из десятой модели «Лады» помахал ей рукой. Жизнь продолжалась и возвращалась на свой обычный круг.

III

Круги шли у Любы перед глазами. Последний год жизни прошел перед ней, ярко высвечивая события, приведшие ее сюда. Она теперь понимала, и от этого круги начинали раскручиваться, усыпляя сознание, унося в обморок. Ей становилось дурно, и из груди рвались истеричные слезы. Ей хотелось орать на себя, обзывать последней сукой, недоношенной падалью. Понимание выводило из себя.

Люба теперь точно знала, что существует что-то, отвечающее за всех людей, нечто более высокое и недоступное. И это что-то пыталось ее остановить. Разорвать круг. Повернуть в другом направлении.

Те парни в зеленом «Форде» пришли не из ниоткуда. Они ворвались в ее жизнь и безжалостно разрушили растущие стены ее нового стиля жизни не просто так, а по заранее определенному плану. Плану, который написал кто-то непостижимый. Люба назвала его – Бог, не видя смысла придумывать другое имя.

Бог был жесток. Но он был милостив в своей жестокости. Он показал ей пагубность ее поведения. И не просто показал, он четко доказал это, приводя весомые аргументы в виде деревянных дубин-членов, разрывающих все внутренности. Яснее не бывает.

Но она уцепилась своими глупенькими мозгами за то, что от молодости нужно взять все возможное, и не хотела обращать внимание на красный свет семафоров. Теперь ей хотелось выть от собственной глупости. Потому что умирать совсем не хотелось. Круг снова замкнулся, но уже на другом, более высоком уровне, опять отпустив ей лишь два месяца.