Алексей Рудь – Мир П.Л.М.С. Скелет в чужой шкуре (страница 8)

— За что? Вы здесь не причём.

— Я при чём. Потому что выбрал не тот путь. Мог бы спрятаться в городе, подождать, пока всё утихнет. Но я повёл нас в лес, потому что мне страшно. Я боюсь людей. И из-за этого тебе тяжело.

Ярий смотрит. В его глазах — что-то новое. Уважение? Жалость? Не знаю.

— Вы боитесь, как я, — говорит он. — Все боятся. Только никто не признается.

— Я признаю́сь. Дуракам везет.

Мы сидим молча. Я достаю остатки хлеба из-за пазухи — того, вчерашнего. Делим поровну. Я даю больше. Он не замечает. Или делает вид.

— Дальше что? — спрашивает мальчик, жуя.

— Дальше — юг. Вдоль леса, не выходя на дорогу. Город на воде. Там есть человек, который может отменить проклятие.

— А если не поможет?

— Тогда придумаем что-то ещё.

"А если не придумаем — значит, я навсегда останусь здесь. И никогда больше не увижу Лену. Не обниму Пашку. Не проснусь утром в своей постели".

Я закрываю глаза на секунду. Внутри — боль. Не физическая. Такая, которая скручивает внутренности и не отпускает. Я вспоминаю лицо Лены. А оно расплывается. Господи. Я здесь всего второй день, а её лицо уже становится нечетким.

Нет. Только не это.

Я открываю глаза. Смотрю на свои руки. Запоминаю каждую линию, каждый шрам. Потом закрываю — и представляю Ленину ладонь. Мягкую, с короткими ногтями, без колец (она не носит, потому что теряет). Я держал эту ладонь тысячу раз. Я знаю ее теплее, чем свою.

"Не забывай, — приказываю я себе. — Ты имеешь право забыть всё, что было до неё. Но не её. Никогда".

Солнце клонится к закату.

— Нужно искать место для ночлега, — говорит Юрий. Деловито. По-взрослому.

— Я знаю. Пойдём.

Мы нашли овраг. Склоны заросшие, на дне — сухая листва. Сверху нависает коряга — естественная крыша. Не дворец, но от дождя спасет. И от ветра.

Я собираю хворост. Ярий высекает искру кремнием — у него получается с третьего раза. Маленький огонь разгорается. Мы сидим рядом, греем руки.

— Расскажите про ваш дом, — просит Ярий. Не глядя на меня.

— Зачем?

— Хочу знать. Как там — без магии, без проклятий.

Я молчу минуту, другую. Костер трещит. Над нами — небо, усыпанное звёздами. Совсем не такими, как дома. Дома я мог указать на ковш Большой Медведицы. Здесь — всё чужое.

— Там — тихо, — наконец говорю я. — Просыпаешься утром — и первое, что слышишь, не кричи и не звон мечей. А чайник. Он свистит на плите. Это такой звук… Для кого-то он раздражает. А для меня — он как "доброе утро".

Ярий слушает. Глаза блестят в свете костра.

— У меня есть жена. Лена. Она не верит в магию. Она верит в скидку в супермаркете. И в то, что сыну нужно кушать меньше сладкого, а то зубы испортятся.

— А сын?

— Пашка. Ему девять. Он… он похож на меня. Упрямый. Но добрее. Я в его возрасте был гаденышем. А он — хороший. Иногда мне кажется — слишком хороший для этого мира.

Голос срывается. Я замолкаю.

— Вы по ним скучаете, — говорит Ярий. Не спрашивает. Утверждает.

- Да.

Очень простое слово. Одна буква. А внутри — разрывная пуля.

Я смотрю на мальчика напротив меня. Грязного, худого, с вытравленными глазами. И понимаю: он никогда не скучал по родителям. Потому что их у него нет. Или потому что они были такими, что по ним не скучают.

— Ярий, — говорю я. — Ты теперь не один. Понял?

Он кивает. Но не верит. И правильно.

— Ложись спать. Я посторожу.

Он ложится на листву, сворачивается калачиком. Через пять минут дышит ровно.

А я сижу у костра, смотрю на огонь и думаю.

"Лена, я здесь, в лесу, под чужим небом. Я охраняю чужого мальчика. Потому что не смог охранять вас. Прости меня. И жди. Я вернусь. Даже если придётся пройти сквозь все миры".

Я закрываю глаза.

И впервые за десять лет — вижу сон.

Белый свет. Ничего не разобрать. И голос. Ленин.

«Я знаю, что ты жив. Я всегда знаю. Возвращайся. Мы ждём».

Я открываю глаза.

Тьма. Костер почти погас. Щека мокрая. Я трогаю — слёзы.

Ярий спит. Не видит.

Хорошо.

Я подкладываю веток в огонь, ложусь на спину, смотрю на звёзды. Чужие, холодные, далекие.

"Хорошо, — думаю я. — Хотя бы сны вернулись. Значит, я ещё не совсем потерял себя".

Засыпаю с мыслью о Лениной руке. Тёплой. Мягкой. Родной.

Конец шестой главы.

ГЛАВА 7. Следы прошлого

Лес встретил нас утром сыростью и тишиной.

Я проснулся от того, что замёрз. Не так, как дома, когда можно натянуть одеяло до подбородка и поспать еще полчаса. Здесь холод проникал сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь память о том, что когда-то у меня был дом с горячими батареями и тёплым пледом от Лениной мамы.

Ярий уже не спал. Сидел на корточках у догоревшего костра, ковырял палкой угли. Искал, нет ли живого огня. Умный мальчик. Слишком умный для своих лет.

— Вставайте, господин, — сказал он, не оборачиваясь. — Нам нужно идти. Скоро рассвет, а на дороге появляются люди.

Я сел. Спина болела — спать на корнях и листьях оказалось хуже, чем я думал. Тело Аргоса было крепким, но оно привыкло к кровати. Или к полу? Или к земле в походах? Я не знал. Воспоминания наёмника не приходили ко мне. Только мышечная память: как держать меч, как уклоняться, как падать, чтобы не разбиться.

Но не как спать на холоде. Этому телу тоже было неуютно.

— Хорошо, — сказал я, поднимаясь. — Идём.

Мы затушили костёр. Я присыпал его песком и землёй — научил Ярия. Не потому что боялся пожара. Потому что дым мог выдать нас тем, кто шёл по следу. А кто-то шёл. Я чувствовал это спиной. Не магия. Просто опыт: когда ты кому-то должен или кому-то мешаешь — за тобой идут.

Лес становился гуще. Деревья — выше. Стволы покрывал мох, с веток свисали лишайники. Пахло прелой листвой и чем-то сладковатым — может быть, болотом. Я напрягся.

— Ярий, здесь есть трясины?

— Справа, — мальчик кивнул в сторону. — Там, за теми кустами, начинается гиблое место. Никто туда не ходит.

— Тогда и мы не пойдём.