Алексей Рудь – Архив миров №27:Код Тёмного Знамения (страница 10)
— Ты не можешь его просто «взломать», — сказала Мария вечером третьего дня, наблюдая, как он в сотый раз прокручивает те же данные. Она разогревала на переносной горелке что-то безвкусное и питательное. — Это все равно что пытаться вытащить себя из болота за волосы. Нужен... внешний импульс. Рычаг.
Лев оторвался от экрана. Его глаза горели лихорадочным блеском.
— Рычаг есть. Боль.
— Что?
— Протокол активируется от сильных эмоций, верно? Чтобы их подавить. Значит, чтобы его перегрузить, нужна эмоция, которую он не сможет обработать. Чистая, нефильтрованная сенсорная информация. Мир... без его призмы.
Мария замерла с кастрюлькой в руках.
— Ты хочешь отключить внутренние подавители? Сознательно? Лев, это безумие! Ты видел, что написано в последствиях! «Кататонический ступор», «необратимое повреждение нейронных связей»!
— Я и так ходячее повреждение, — горько усмехнулся он. — А ступор... это если я сдамся. Я не сдамся.
— И как ты это сделаешь? У нас нет нужного оборудования. Нейрохирурга с собой не прихватили.
— У нас есть кое-что получше. — Лев посмотрел на свисток, лежавший рядом с терминалом. — Обратный триггер.
Мария поняла. Ее лицо вытянулось.
— Нет. Лев, нет. Это... это как сознательно вызвать у себя эпилептический припадок!
— Именно. — Он встал. Его тело было напряжено, как струна. — Система «Подавления» реагирует на свисток, переводя меня в боевой режим. Но что, если я не буду бороться? Что, если я... впущу в себя все, что он пытается заблокировать? Протокол не рассчитан на добровольную капитуляцию. Он рассчитан на подавление сопротивления. Если сопротивления не будет... он должен дать сбой.
— Это теория! На грани фантастики!
— Все мое существование — фантастика, Мария! — его голос прозвучал резко. — Я создан в пробирке, мои воспоминания — это, возможно, файлы, а моя боль — это строчка в отчете! У меня нет выбора! Я либо попытаюсь стать чем-то большим, либо Соколов пришлет «Ястребов», и я умру, как хорошее, послушное оружие, которое не сработало!
Они смотрели друг на друга в тусклом свете. Гул Окраин доносился сквозь металл стен, напоминая, что внешний мир все еще существует.
— Что мне делать? — наконец, тихо спросила Мария. Она капитулировала. Не перед ним. Перед неизбежностью.
— Не дай мне сломаться, — попросил он. И в его голосе, впервые, была не сталь, а уязвимость. Настоящая, человеческая уязвимость. — Если я... если я не смогу выйти обратно... ты должна будешь...
— Не договаривай, — резко оборвала она. — Ты выйдешь. Потому что иначе я лично пойду к Соколову и вручу ему свою голову на блюде. Понял?
Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.
— Понял.
Он уселся на пол в центре комнаты, скрестив ноги. Положил черный свисток перед собой. Сделал несколько глубоких, медленных вдохов, пытаясь унять дрожь в руках. Он не боялся боли. Он боялся никогда из нее не выйти.
— Готов? — спросила Мария, встав на колени перед ним. Ее руки были сжаты в кулаки.
— Нет, — честно ответил Лев. И поднес свисток к губам.
Он не просто дунул. Он вложил в этот звук весь свой страх, всю свою ярость, все свое отчаяние и свою волю. Это был не сигнал к атаке. Это был призыв. Призыв ко всему, что в нем было настоящим.
Пронзительный, высокий звук, знакомый до боли, прорезал воздух.
И сначала ничего не произошло. Только привычный, холодный спазм прошел по его позвоночнику. Режим «оператор». Боевая готовность. Эмоции — на нуле. Код — стабилен.
«Сопротивляйся!» — мысленно закричал он сам себе. «Не подчиняйся!»
Он представил, что это не команда. Это дверь. И он должен не закрыть ее, а распахнуть настежь.
Он мысленно ухватился за тот самый багровый шестигранник в схеме своего мозга и... потянул его на себя.
И тогда подавители отключились.
Мир не закричал. Он завизжал.
Стена перед ним перестала быть стеной. Она рассыпалась на мириады зеленых, синих, желтых строк кода, каждая из которых визжала, плакала, ржавела, размножалась и умирала одновременно. Перфорированный пол под ним зашевелился, как живой, его дыры превратились в глаза, смотрящие на него с немым вопросом. Гул вентиляции обрушился на его сознание лавиной — это был не звук, а физический удар, состоящий из миллиардов вибрирующих частиц, каждая со своим именем, своей историей, своей болью.
Он почувствовал запах. Не просто запах ржавчины и пота. Он почувствовал запах отчаяния Марии, страх, исходящий от таракана за стеной, металлический привкус собственного ужаса на языке. Он увидел биополе Марии — не как стабильный голубой контур, а как бушующее море багровых всплесков тревоги, серебряных нитей заботы и черных провалов сомнения.
Боль. Это была не метафора. Это было все. Его нервы горели. Каждая клетка его тела кричала под натиском нефильтрованной реальности. Его разум, годами обученный упорядочивать, классифицировать, подавлять, был разорван в клочья. Это был хаос. Ад. Белый шум мироздания, ворвавшийся в его черепную коробку.
Он закричал. Или ему показалось? Он не мог отличить свой крик от визга кода, от гула труб, от биения своего собственного сердца, которое стучало, как молот, выбивающий его из реальности.
«Я не могу! Я не могу!»
Он почувствовал, как его сознание уплывает. Каскадное отключение. Система пыталась спасти его, уложив в кататонический ступор. Это было легко. Просто отпустить. Утонуть.
И сквозь этот водоворот безумия до него донеслось что-то теплое. Что-то простое. Что-то... не кодовое.
Голос.
— ...ев! Лев! Держись!
Это была Мария. Ее голос был искажен, превращен в шипящий поток данных, но в его основе была... структура. Паттерн заботы. Он ухватился за него, как утопающий за соломинку.
— Я... здесь... — он попытался сказать, но его губы не слушались. — Шум... все... ломается...
— Я знаю! — ее руки схватили его за плечи. Физическое прикосновение стало еще одним якорем. Островком стабильности в бушующем океане. — Не борись с этим! Пропусти через себя! Ты же видишь код? Ищи паттерн! Не детали, Лев, паттерн!
Паттерн... Он заставил себя не смотреть на отдельные визжащие строки. Он попытался отступить. Увидеть общую картину.
И тогда он увидел.
Золотые нити. Те самые. Они были здесь. Не на каком-то фундаментальном уровне, доступ к которому требовал титанических усилий. Они были везде. Они сплетались в основу всего этого хаоса. Они не визжали. Они... пели. Тихо, почти неслышно под воем распадающегося мира. Это была музыка реальности. Гармония, на которую был наложен диссонанс его собственного восприятия.
Он потянулся к ним. Не чтобы переписать. Просто... прикоснуться.
И боль отступила. Не исчезла. Она осталась оглушительным гулом, но теперь он был не ее жертвой, а... наблюдателем. Он стоял в эпицентре урагана, но его ноги были на земле. Золотые нити обвили его сознание, как защитный кокон.
Он дышал. Рвано, тяжело, но дышал.
— Лев? — голос Марии стал четче.
— Я... я здесь, — он смог выговорить. Он открыл глаза. Мир все еще был кошмаром из мельтешащего кода, но теперь он видел в нем структуру. Порядок. Красоту, даже. Жуткую и невыносимую, но красоту.
И в этом хаосе, прямо перед ним, он увидел нечто, чего не должно было быть. Визуальный образ, встроенный в самый код стены. Не текст. Не схему. Картинку. Старую, зернистую фотографию.
Он узнал это место. Заброшенный транспортный узел на 12-м уровне. Там, где когда-то проходили высокоскоростные маглевы.
И под фотографией горела одна-единственная строка кода, написанная на языке, который он понимал без перевода. Координаты. И время. Завтра. 04:30.
Послание. От Кирилла. Оно было здесь все время, вшитое в саму реальность, но чтобы его увидеть, нужно было смотреть без фильтров.
Силы покинули его. Он рухнул на пол, судорожно хватая ртом воздух. Подавители не включились обратно. Но острая, режущая боль ушла, оставив после себя глухую, изматывающую ломоту во всем теле и оглушительную тишину. Настоящую тишину. Тишину после бури.
Он лежал, уставившись в ржавый потолок, и чувствовал, как по его щеке течет что-то горячее и соленое. Слеза. Настоящая, не классифицированная, не подавленная слеза.
Мария склонилась над ним, ее лицо было бледным, испуганным.
— Лев? Ты... ты в порядке?
Он медленно повернул голову. Его взгляд был ясным. Уставшим до смерти, но ясным.
— Нет, — прошептал он. — Но я... жив.
Он попытался сесть, и она помогла ему, подставив плечо.
— Я видел... — он начал и покачал головой. — Мы должны быть там. Завтра.
— Где?