Алексей Рожков – Повесть о русском учителе (страница 5)

Герасим, усталый мужчина, с глубокими морщинами на лице, потерявший жену и детей, умерших от голода и оспы, посмотрел на измождённые лица товарищей, на нас с матерью, и произнёс с горечью, но с твёрдостью в голосе:

— Там и быть, Макаровна. Поедем вместе горе горевать.

Эти слова повисли в воздухе, как пелена тумана. В них была вся суть их пути — не радость открытия нового, а совместное перенесение боли, сплочённость перед лицом испытаний. Но в этой горечи была и сила, и мужество, и готовность бороться до конца.

*****

Перед самым отъездом случилось горе. От голода и истощения умерла моя сестрёнка Катюша. Ей было всего двенадцать лет — ещё совсем ребёнок, с косичками и веснушками. Она угасла за несколько дней: сначала перестала есть, потом лежала, не вставая, а потом просто закрыла глаза и больше не открыла.

Мы похоронили её на околице, под старой ветлой. Мать положила на могилу букетик полыни, никто не плакал — слёз уже не было.

На следующий день мы с односельчанами тронулись в путь. Мы попрощались с родными местами, с отчим домом, с могилой Катюши — и, не оглядываясь, двинулись дальше, на чужбину, в неизвестность, надеясь, что где-то там, за горизонтом, нас ждёт хоть немного тепла и хлеба. Так началась наша дорога — долгая, трудная, полная лишений. Но в сердце каждого горела упрямая надежда: выжить, выстоять, сохранить семью — и когда-нибудь вернуться домой.

Глава 5 Долгая дорога

Четыре кибитки, скрипя рассохшимися колёсами, отправились в неизвестность. В каждой — по нескольку семей: дети, старики, узлы с пожитками, кое‑какая утварь. Мы с матерью и братьями сидели в одной из них, прижавшись друг к другу, и смотрели, как отдаляется родное село. Крыши землянок, покосившийся забор у околицы, плакучая ива у реки — всё уменьшалось, таяло в дымке, пока не скрылось за поворотом.

Лошадёнка наша, тощая и заморенная, еле тащилась. Мать гладила меня по голове и шептала:

— Ничего, сынок, доберёмся. Главное — вместе.

По дороге было нелегко. В сёлах и деревнях просили милостыню, побирались. Кто подавал краюху хлеба, а кто и прогонял с крыльца:

— Самим есть нечего!

Но мы не отчаивались. Шли от деревни к деревне, благодарили за каждую крошку, за глоток воды. Братья, помладше, порой плакали от голода, но мать утирала им слёзы и говорила:

— Терпите, родные. Скоро будет лучше.

Так, с трудом, добрались до Волги, до местечка Рыбинское. Перед нами раскинулась могучая река — широкая, тёмная, с бурными водоворотами. На том берегу, говорили, жизнь полегче: есть работа, можно наняться в батраки, а то и землю распахать. Предстояла тяжелейшая переправа на правый берег — на вёсельных лодках в дождь и грозу. Владельцами лодок были поволжские немцы, состоятельные хозяева. Перевозили нас их работники — местные батраки, угрюмые, обветренные, с мозолистыми руками. В силу возраста я не могу знать на каких условиях и за какую оплату они транспортировали нас в эту смертельно опасную, ненастную дождливую погоду.

День выдался хуже некуда. Небо затянуло тучами, налетел резкий ветер, полил дождь — холодный, колючий. Лодки качало на волнах, вода плескала через борта. Дети плакали, старики крестились, женщины прижимали к себе малышей. Один из батраков, коренастый мужик с седыми усами, покрикивал:

— Держитесь крепче! Не раскачивайте лодку! Весла в руки, кто может — помогайте!

Мы с братьями, хоть и малые, взялись за вёсла. Гребли изо всех сил, помогая взрослым. Мать сидела на носу, крепко держа узел с нашими скудными пожитками.

— Господи, спаси и сохрани, — шептала она, глядя на бурлящую воду.

Переправа длилась долго. Дождь не унимался, ветер рвал одежду, но мы упорно двигались вперёд. Одна лодка чуть не опрокинулась, когда волна ударила в борт, но мужики вовремя выровняли её. Наконец, после долгих часов борьбы со стихией, мы увидели берег. Батрак с седыми усами перекрестился:

— Слава богу, добрались. Живы, целы.

И правда: мы смогли переправиться без потерь и жертв, сохранив повозки и лошадей. Выбрались на берег, огляделись. Впереди расстилалась незнакомая земля, но в груди теплилась надежда: может здесь начнётся новая жизнь? Мать обняла нас и улыбнулась — впервые за долгое время:

— Видите? Всё получилось. Дальше будет легче.

Мы кивнули, прижались к ней. Дождь всё ещё шёл, но нам уже было не так холодно.

Переплыв могучую и великую русскую реку Волгу, столь изменчивую и непостоянную, то тихую, то непредсказуемую и опасную, семьи из нашего «табора» разместились у добрых людей в окрестных сёлах. С наступлением погожих дней мы снова двинулись в путь. Солнце пригревало, ветер утих, и дорога уже не казалась такой невыносимой. Но через несколько суток наш большой обоз начал распадаться. Одни сворачивали влево — туда, где слухи обещали плодородные земли и работу. Другие выбирали дорогу вправо: там, по рассказам, принимали переселенцев в новые артели. Третьи шли прямо — в глубь края, надеясь найти своё счастье вдали от людных мест.

Мужики, сопровождавшие нас до этого, теперь покидали обоз. Большой ватагой выжить труднее, так решили наши односельчане. Мы для них стали бременем, обузой. Большая часть отправлялась устраиваться на новые места — пробовали наниматься в работники, искать участок под пашню или пробовать силы в ремесле. Мы же, оставшиеся, собирали последние силы и шли дальше — туда, куда вела нас судьба.

Каждый мужчина из нашего обоза обладал каким-то ремеслом и мог в любой момент остановиться, стать временно оседлым. Мужик решал свою судьбу сам. Некоторые, добравшись до Волчихи, решили остановиться здесь хотя бы на время — найти ремесло, переждать до более благоприятных времён. Так поступил, нарушив своё обещание, и Герасим Загулин. Он владел сапожным делом — был кустарем с многолетним опытом — вот и решил наладить своё ремесло в первом же подходящем селе или деревне. Вскоре к Герасиму потянулись и другие наши попутчики: просились подмастерьем, надеясь обучиться новому делу. Постепенно обоз редел.

Путь становился всё тяжелее. Наши единичные односельчане, которые ещё ехали вместе с нами и у которых ещё оставались лошади, начали отставать: животные, измученные долгой дорогой, едва тащились. И вот мы остались совсем одни — всего одна кибитка, одиноко плетущаяся по разбитым дорогам в неизвестном направлении. Наша измождённая лошадка еле переставляла ноги. Она уже не могла вытянуть телегу даже на небольшие пригорки — приходилось вылезать, толкать повозку, помогать животному изо всех сил.

День за днём силы, словно песок сквозь пальцы, покидали нас. Лошадь, итак истощённая дорогой, теперь вообще плелась еле‑еле. А мы, люди, едва держались на ногах — будто тени самих себя, измождённые и опустошённые.

Старшая сестра, Поля, окончательно выбилась из сил. Она больше не могла идти рядом с повозкой, спотыкаясь на каждом шагу, — и теперь неподвижно лежала в кибитке, бледная и тихая, словно вырезанная из мрамора. Её дыхание стало прерывистым, неровным, будто кто‑то дёргал невидимую нить жизни. Глаза, прежде живые и лучистые, теперь были пустыми — будто она уже отрешилась от всего вокруг, уплывая куда‑то далеко, за грань реальности.

— Поля, держись, — тихо прошептал я, склонившись над ней. — Мы скоро найдём приют.

Она не ответила — лишь слабо сжала мою руку, и в этом жесте было больше отчаяния, чем надежды. Её дыхание стало прерывистым, а глаза — пустыми, будто душа уже покидала её.

*****

Мы остановились у деревушки под названием Алексеевка. Сил идти дальше уже не было никаких. Нужно было найти кров и пищу, чтобы продолжить путь завтра — если оно вообще наступит. Недалеко от деревни наша кибитка окончательно застряла в глубоком овраге. Выбраться не получалось: колёса повозки глубоко увязли в размокшей глине, словно в цепких объятиях земли, не желавшей нас отпускать. Сверху нещадно хлестал обильный дождь, холодные струи стекали по лицам, пробирали до костей. Ветер выл, будто оплакивал нашу участь, а тьма вокруг сгущалась, поглощая последние отблески дня. Казалось, что ситуация грозит обернуться настоящей бедой — силы были на исходе.

— Надо найти кров, — голос матери дрожал, но она старалась держаться. — И еду. Иначе завтра мы не сможем двинуться дальше.

— Что теперь? — дети обхватили себя руками, пытаясь согреться. — Мы не можем тут оставаться. Поля слабеет с каждой минутой.

— Я пойду в деревню. Вместе с Иваном. Если там есть люди — приведу помощь. Оставайтесь с Полей и поддерживайте её, если получится.

— Но мы боимся, это опасно! — воскликнул Андрей. — Дождь, темнота…

— Опаснее оставить её без помощи, — перебила матушка. — Ждите здесь. Я вернусь.

Мама и Иван оставили нас, дрожащих от холода и страха, в этом промозглом овраге, а сами отправились в ближайшее село — просить помощи у местных жителей, умолять спасти гибнущих бедняг. Тем временем вечер неумолимо приближался. Небо, ещё недавно серое, теперь наливалось густой синевой, почти чёрной, а дождь всё не утихал — его монотонный стук по земле сливался с треском веток и тяжёлым дыханием измученной лошади. Мы уже почти потеряли надежду, когда вдруг…

— Смотрите! — хрипло выдохнул Андрей, указывая дрожащей рукой вверх.

Мы подняли головы. Над краем оврага, чётко вырисовываясь на фоне хмурого неба, появилась фигура верхового. Всадник сидел на вороном коне — крупный, крепкий, в добротной одежде, не по-деревенски опрятной. Конь был ему под стать: мощный, сытый, с блестящей от дождя шерстью. Казалось, сама судьба послала нам этого человека в час крайней нужды.