Алексей Ракитин – Неординарные преступники и преступления. Книга 10 (страница 14)
Коронерское жюри без каких-либо колебаний и проволочек квалифицировало смерть Терезы Роллинджер как умышленное убийство и зафиксировало обоснованность подозрений в отношении мужа. Подобное решение следует признать вполне ожидаемым, во-первых, потому, что коронер Берц во всём следовал руководящим установкам окружного прокурора, а во-вторых, ввиду того, что поведение Майкла Роллинджера и впрямь выглядело весьма и весьма подозрительно. К тем его объяснениям, что прежде были даны полиции, он ничего добавить не смог либо не пожелал, а потому подозрения от себя отвести не сумел.
Сразу после окончания заседания Майклу был предъявлен ордер на арест, и он отправился в окружную тюрьму уже в статусе лица, официально обвинённого в убийстве жены. Роллинджер оставался совершенно невозмутим, и по его лицу и поведению невозможно было понять, что он думает и чувствует.
После оформления в тюремной канцелярии и препровождения в одиночную камеру Майкл в одиночестве не остался. К нему явился католический священник Матиас Барт (Mathias Barth), проникновенно и даже ласково поговоривший с обвиняемым. Он увещевал Майкла облегчить душу признанием вины, если только тот действительно виноват. Майкл выслушал монолог преподобного, не перебив его ни разу, после чего заявил, что не убивал жену и признаваться ему не в чем – на том его общение со священником и закончилось.
Отчёт о событиях того дня будет неполон без рассказа ещё об одной любопытной истории. Уже упоминавшийся ранее Фердинанд Набихт, родной брат убитой женщины, вечером 22 декабря пригласил в свой дом журналистов крупнейших местных газет и рассказал им о телеграмме, полученной от родственников из Богемии, если точнее, родной сестры, проживавшей в доме отца. По словам Фердинанда, никто из европейских родственников ещё не знал о трагических событиях в Чикаго. Продолжая своё повествование, Фердинанд сообщил, что сестре приснился сон, в котором она оказалась в Чикаго перед домом на Рэйсин-авеню, в котором проживала Тереза и её дети. В своём сновидении сестра попыталась войти в дом, но ей навстречу вышла племянница «Тони» – имелась в виду Антония Роллинджер, дочь Терезы и Майкла – которая обняла тётушку и, заливаясь слезами, проговорила: «Они забрали папу для того, чтобы убить, так как он убил маму» («They’re taking papa away, and are going to kill him, just like he did mamma. Save him.»).
Потрясённая необычным сновидением сестра проснулась, и едва открылось почтовое отделение, дала телеграмму Фердинанду с просьбой рассказать о происходящем в Чикаго. Фердинанд дал ответную телеграмму, в которой сообщил о гибели Терезы и постановлении коронерского жюри. В подтверждение своих слов Фердинанд предъявил газетчикам полученную из Европы телеграмму и собственный ответ. Журналисты поцокали языками, покачали головами и со словами «чудны дела Твои, Господи!» разошлись. Сообщения о необычном сновидении сестры убитой женщины появились в последующие дни в местной прессе, благодаря чему нам эта история и известна.
Тереза Мэри Роллинджер, в девичестве Набихт. Это была довольно состоятельная женщина, владевшая в Богемии – это нынешняя Чехия – большим домом и земельным участком. Муж её, Михаэль Роллингер, показал себя в Чикаго неплохим предпринимателем, но люди, знавшие эту семью близко, сходились в том, что без материальной поддержки жены Михаэль ничего бы не достиг – он был малообразован и не очень-то умён. Именно Тереза подталкивала мужа к новым свершениям и побуждала к переезду в США. В конечном итоге она своего добилась, вот только счастья это ей не принесло…
Своеобразным венцом событий того дня – или заключительным аккордом, если угодно – стало заявление для прессы, сделанное инспектором Максом Хейдельмейером, тем самым командиром 5-го дивизиона полиции, что прежде безуспешно «колол» Роллинджера «на сознанку». Казалось бы, какое дело крупному полицейскому чину до отдельно взятого обвиняемого в убийстве – таковых обвиняемых томилось в окружной тюрьме не менее пары сотен человек! Однако Роллинджер, судя по всему, сильно уязвил самолюбие высокопоставленного полицейского, и тот, узнав о решении коронерского жюри, не смог молчать. Собрав журналистов, инспектор разразился пространным и совершенно бессодержательным монологом, всю суть которого можно было вместить всего в одну фразу, произнесённую в самом начале речи: «Мы поймали Роллинджера, он попал в собственноручно подготовленную ловушку». Всё остальное, сказанное Хейдельмейером, можно с полным основанием назвать демагогией. Никаких деталей, важных для понимания сути дела, инспектор журналистам не сообщил – да он их и не знал, поскольку следствием по этому делу не занимался. При этом высокий полицейский чин допустил целую серию прямо оскорбительных выпадов в адрес арестованного, назвав того «бессердечным», «хладнокровным», «жестоким», «расчётливым» и так далее. Наверное, Роллинджер и впрямь был таковым, каковым его описывал инспектор, однако этическая проблема такого рода огульной брани заключалась в том, что Роллинджер был лишён возможности сказать в свою защиту хоть слово, а вот Хейдельмейер своей возможностью говорить много и бесконтрольно пользовался безо всякого удержу.
Выглядело это совершенно отвратительно, и хуже всего было то, что высокопоставленный полицейский даже не понимал безнравственности собственного поведения и недопустимости в глазах любого порядочного человека такого рода выходок. Воистину, o tempora!…
Сообщения о гибели Терезы Роллинджер, во множестве появившиеся в американской прессе после 22 декабря, вызвали всеобщий интерес. Память о сенсационных зигзагах «дела Лютгерта» оставалась ещё жива, да и сам «колбасный король» Чикаго был жив и относительно здоров. Напомним, что по официальной версии тех событий Адольф Лютгерт весной 1897 года предпринял попытку совершить «идеальное преступление», то есть такое, которое в принципе не подлежало раскрытию при тогдашнем уровне развития криминалистической техники и технологий исследования улик. Для этого Лютгерт вознамерился уничтожить труп убитой жены без остатка, очевидно, руководствуясь известным юридическим принципом «нет тела – нет дела», или, выражаясь иначе, без трупа жертвы обвинительный приговор в отношении подозреваемого недопустим. Чтобы избавиться от трупа жены, Лютгерт сначала растворял его несколько часов в кипящем водяном растворе поташа, а в дальнейшем все нерастворившиеся части скелета сжёг в коптильной печи.
Эта версия событий, звучавшая на первый взгляд довольно логично и убедительно, столкнулась с деятельным опровержением защиты Лютгерта, которая успешно «отбила» многие доводы окружной прокуратуры, показав их нелогичность и бессмысленность. Судебно-медицинская экспертиза того, что правоохранительные органы объявили «останками Луизы Лютгерт», была провалена – оказалось, что самый крупный фрагмент кости является вовсе не человеческим, а взят от коровы. Были у обвинения и серьёзные «проколы» с другими уликами, в частности, кольцо, якобы принадлежавшее убитой, по словам её ювелира, оказалось слишком маленьким и не могло налезть на её пухлые пальцы. В своём очерке «1897 год. Таинственное исчезновение жены „колбасного короля“», посвящённом этому расследованию, я детально разбираю все аспекты этого необычного дела, по моему мнению, полиция при его расследовании грубо фальсифицировала улики, призванные доказать вину Лютгерта, и произошло это ввиду тотальной коррумпированности правоохранительных органов Чикаго. Именно провал обвинения потребовал проведения 2-х судебных процессов над Адольфом Лютгертом, и это при том, что его вина с самого начала представлялась довольно очевидной.
Окружная прокуратура в лице прокурора Чарльза Динана (Charles S. Deneen) и его помощника Уилльяма МакИвена (William McEwen) в «деле Лютгерта» сильно напортачила. Газетчики, изначально настроенные в отношении правоохранительных органов очень лояльно, к концу 1897 года пускали в их адрес ядовитые стрелы. Адольф же Лютгерт, поначалу казавшийся буквально исчадием ада, ко времени окончания в октябре 1897 года первого судебного процесса превратился в эдакого агнца и невинного страдальца.
Понятно, что события вокруг «колбасного короля» и таинственного исчезновения его жены приковали к себе интерес всего Чикаго. Да и не одного только Чикаго – вся страна с искренним любопытством следила за тем, как злобный упырь превращается в жертву полицейского произвола, а блюстители Закона и Порядка путаются в собственноручно собранных уликах! И вот теперь, по прошествии года история, казалось, повторялась. Причём в мельчайших деталях!
Газетчики, бросившиеся собирать информацию о Майкле Роллинджере и его семье, довольно быстро провели очевидные параллели между двумя уголовными расследованиями. И Лютгерт, и Роллинджер являлись иммигрантами в 1-м поколении, и притом выходцами из немецких земель, оба говорили на немецком языке, входили в одну и ту же немецкую общину в Чикаго и более того – они были знакомы! Роллинджер, владевший некоторое время мясным магазином, покупал на фабрике Лютгерта колбасы и сосиски. Более того, некоторое время они жили неподалёку друг от друга – до того, как Лютгерт в начале 1897 года переехал в особняк, расположенный рядом с его новой фабрикой на пересечении Диверси-стрит и Эрмитаж-авеню.