Алексей Ракитин – Неординарные преступники и преступления. Книга 10 (страница 13)
Оценивая события того времени из нашего XXI века, мы можем с полным основанием назвать Чарльза Фуртмана очень толковым и грамотным юристом. Однако его профессиональная карьера пресеклась довольно неожиданно и с немалым скандалом. В сентябре всё того же 1913 года – начавшегося для Чарльза триумфальной победой в суде! – он был арестован по обвинению в противодействии Правосудию. Адвокат вступил в сговор с 3-я итальянскими мафиози братьями Моричи (Morici), вознамерившимися совершить страховое мошенничество. План заключался в поджоге застрахованного ресторана, Фуртман должен был провести переговоры со страховой компанией и убедить её юристов не препятствовать выплате денег. За это мафиози предполагали заплатить ему 2 тыс.$, из которых 250 адвокат должен был получить на руки в качестве аванса.
Фуртман явился в чикагский отель «Plaza», где некий Гальярдо (Gagliardo), глава профсоюза строительных рабочих, означенные 250$ ему и передал. Гальярдо во всей этой истории выступал в качестве посредника между заинтересованными сторонами, поскольку адвокат, опасаясь компрометации, отказался встречаться с мафиози лично. И именно участие в этой комбинации профсоюзного лидера погубило отлично задуманную аферу. Дело заключалось в том, что мистер Гальярдо хотел отделаться от братьев Моричи, слишком обременявших своими хотелками «его» профсоюз, для чего он сообщил о подготовке масштабного мошенничества Джону Э. Уэйману (John E. Wayman), прокурору штата. Деньги, предназначенные Фуртману в качестве авансового платежа, были заблаговременно сфотографированы, и едва адвокат спрятал их во внутренний карман пальто, как Гальярдо постучал ножом по фужеру – это был условный сигнал для детективов, находившихся в соседней комнате, и… на запястьях Чарльза Фуртмана через пару секунд оказались наручники.
Приключилась эта неприятность с мистером Фуртманом 16 сентября 1913 года – именно эту дату можно считать временем окончания его адвокатской карьеры.
Впрочем, вернёмся сейчас в последнюю декаду декабря 1898 года – в тот момент времени, когда взлёт и падение Чарльза Фуртмана были ещё где-то далеко впереди. Мы не можем сейчас сказать определённо, поверил ли Фуртман в невиновность своего нового подзащитного, но не подлежит сомнению то, что адвокат всерьёз вознамерился добиться оправдания клиента. Понимая, что в ближайшие дни должно будет состояться заседание коронерского жюри, на котором будет присутствовать Роллинджер, адвокат рекомендовал тому не отказываться от дачи показаний. Этот совет мы можем интерпретировать следующим образом: пообщавшись с клиентом, Фуртман понял, что тот хорошо воспитан, владеет собой и действует рассудочно. Другими словами, ждать от Роллинджера истерик, эмоциональных всплесков или неосторожных фраз не приходится – это хороший подзащитный, который будет придерживаться выбранной адвокатом линии поведения, и с таким человеком можно выходить даже на очень сложные с точки зрения защиты судебные процессы.
Другим немаловажным событием тех дней – напомним, речь идёт о 20 и 21 декабря 1898 года – стали похороны обезображенного тела Терезы Роллинджер на католическом кладбище Св. Бонифация (Saint Boniface cemetery), расположенном на Норт-Кларк стрит в Чикаго. Во время церемонии присутствовавшие уже открыто говорили об умышленном убийстве и виновности в его совершении задержанного мужа, хотя тот формально ещё не был арестован и информация о ходе расследования, строго говоря, не успела разойтись далеко. Но немецкоговорящая община Чикаго уже гудела, и недостаток информации из первых рук компенсировался изощрённостью сплетен.
Помощник окружного прокурора МакИвен (McEwen), специализировавшийся на ведении уголовных дел, предполагавших вынесение смертного приговора, в те дни подготовил мотивировочную часть ордера на арест Майкла Роллинджера. По замыслу следствия ордер надлежало пустить в дело после оглашения решения коронера. Последний, как ожидалось, признает факт умышленного убийства Терезы, тем самым вопросы в обоснованности возбуждения по данному факту уголовного расследования автоматически отпадут, и вот тут-то Майкл Роллинджер отправится в окружную тюрьму уже в статусе не подозреваемого, а обвиняемого.
Первые газетные публикации, излагавшие в общих чертах ход расследования гибели Терезы Роллинджер на пожаре, появились в чикагских газетах 22 и 23 декабря 1898 года.
22 декабря коронер Джордж Берц провёл заседание жюри, призванное оценить собранный судебными медиками, пожарными и полицией материал. Заседание это проходило в формате эдакого блиц-опроса, судя по всему, коронер вообще не видел оснований для каких-либо сомнений и продолжительных обсуждений. В той схеме, что предлагали правоохранительные органы, всё сходилось просто и даже органично – у Роллинджера имелся мотив [желание избавиться от жены], заблаговременно продуманный умысел совершить убийство [для этого он удалил из дома детей и озаботился обеспечением собственного alibi], им была проведена предварительная подготовка преступления [приведён в негодность патрон электрического освещения кладовки, а в саму кладовку сложены легковоспламеняющиеся материалы] и, наконец, было осуществлено само убийство, при котором телу жертвы было придано неестественное положение.
Несколько свидетелей сделали заявления, согласно которым Майкл Роллинджер бил Терезу. Такие показания дали как подруги женщины, так и сосед семьи Роллинджер – некий Андреас Вахтер (Andreas Wachter) или Уочтер, если произносить его фамилию на английский манер – живший в том же доме по Рейсин-авеню. Показания этого свидетеля представлялись особенно ценными потому, что он поначалу жил в комнате на 3-м этаже, то есть над Роллинжерами, а затем переехал в комнату 1-го этажа и потому имел возможность наблюдать за жизнью соседей с разных, так сказать, позиций. Уочтер делал своё заявление не с чужих слов, а говорил о том, что видел или слышал лично. По его словам, из квартиры Роллинджеров часто доносились громкие голоса, переходившие в крик – это заставляло подозревать скандалы. Для Уочтера было очевидно, что кричали как Тереза, так и Майкл. После ухода последнего – на что указывал хорошо слышимый хлопок входной двери – из квартиры часто доносился женский плач. По характерным звукам движения ног и падений Уочтер догадывался, что в квартире по соседству происходит то, что можно назвать рукоприкладством. Хотя на прямой вопрос коронера о том, видел ли свидетель синяки или ссадины на открытых частях тела Терезы, Уочтер ответил отрицательно.
Подозреваемый в свою очередь отверг такого рода сообщения и повторил всё то, что ранее утверждал на допросе в полиции – супругу не убивал и замыслов таких не вынашивал, 16 декабря он ушёл из дома до возвращения Терезы, сумку с ценными вещами и коробку с документами он уносил из дома по просьбе жены ввиду скорого ремонта. Роллинджер всё время оставался совершенно спокоен и его невозмутимость до некоторой степени сбивала с толку. Глядя со стороны, можно было подумать, будто он не понимает серьёзности момента, который можно было без преувеличения назвать судьбоносным.
Самой интересной частью заседания коронерского жюри стала встреча «глаза в глаза» Лины Хекер с бывшим любовником. Женщина рассказала как об интимных отношениях с Майклом, посещениях его квартиры и подаренных им ювелирных украшениях, так и его обещании решить все проблемы с женой. По её словам, Роллинджер в начале декабря заявил ей, что проблемы с женой должны будут разрешиться в течение ближайших 2-х месяцев (дословно «in two months time everything would be all right»).
Коронер, чрезвычайно довольный услышанным, прервал Лину и обратился к Роллинджеру с просьбой прокомментировать слова его любовницы. Роллинджер словно бы очнулся, поднял на коронера глаза и попросил уточнить, о какой именно любовнице идёт речь. Берц раздражённо рявкнул: «Она стоит перед вами». Майкл повернулся к Лине, долго и внимательно посмотрел ей в лицо, после чего ровным и даже умиротворённым голосом заявил, что… не знаком с «этой» женщиной.
Сцена была разыграна великолепно. Роллинджер неожиданно показал себя незаурядным актёром. Не каждый человек, оказавшийся на его месте, выдержал бы долгий взгляд и сохранил бы в ту минуту полное бесстрастие! По словам журналистов, присутствовавших на этом заседании, если не знать в точности, что Лину и Майкла на протяжении 2-х лет связывали интимные отношения, то можно было поверить в то, будто Роллинджер и впрямь видит эту женщину впервые.
Все, лично наблюдавшие эту сцену, остались в крайнем недоумении от увиденного, и мы вряд ли сильно ошибёмся, сказав, что Роллинджеру удалось по-настоящему удивить зрителей. В газетных заметках, посвящённых заседанию коронерского жюри 22 декабря, высказывалось предположение, согласно которому Майкл Роллинджер, по-видимому, попытается симулировать сумасшествие и его неспособность опознать любовницу была призвана убедить членов жюри в неадекватности подозреваемого. Сложно сказать, как обстояли дела на самом деле и действительно ли Майкл имел намерение «включить дурака», но предложенное объяснение представляется весьма вероятным.
Хотя, как мы увидим из дальнейшего хода событий, Роллинджер не пошёл этим путём и потерю рассудка симулировать не пытался.