Алексей Раевский – Jeszcze Polska nie zginela, kiedy my ziyjemy (страница 17)

— Вот именно, церковь! Может она у вас, в вашей Польше, и несла людям мир и общение с богом! А у нас она занималась политикой, поддерживая самых реакционных деятелей…

— Спокойно, синьоры! — вмешался в разговор Атос. — Не стоит быть категоричным, Гжесь. Это не наша страна и здесь — свои правила. Забыл?

Намек на инструктаж, проведенный с ними при отправлении, подействовал на Гжегоша отрезвляюще.

— Виноват, пан инженер, погорячился, — извинился он. — Но запрещать проведение корриды из-за войны, раз уж она настолько любимое развлечение, не стоило, — ворчливо добавил он. Лопес благоразумно промолчал.

"Да, — подумал Януш, — Гжесь прав. Но не стоит устанавливать свои правила в чужом доме. Тем более, что нам прямо приказали не вмешиваться. И вообще — выпала возможность отдохнуть, надо этим пользоваться. Завтра в Картахене примем танки, а там опять в бой".

В машине установилась относительная тишина, прерываемая лишь шумом двигателя. Тем более, что автомобиль въехал на улицы небольшого поселения, оказавшегося той самой Мурсией. Очень чистый, светлый и зеленый городок, населенный высокими, показавшимися полякам более высокими в сравнении с ранее виденными испанцами, жителями, Косу понравился. Как и его спутникам. Но рассматривали они достопримечательности недолго, автомобиль въехал на площадь перед ареной, забитой народом. Здесь царило праздничное настроение. Улыбающиеся, громко перекликающиеся люди, охотно расступались перед небольшой колонной. Пассажиры рассматривали яркие, пестрые наряды женщин, освещенные ослепительным солнцем. Выглядели они естественно и красиво. Возбуждение на площади перед ареной передалось и полякам. Незаметно для себя они заговорили громче, начав жестикулировать в подражание окружающим и заглушаемые слова передавать мимикой. Вместе с толпой путники вошли в цирк. Их места находились посредине амфитеатра, кольцом окружившего арену, покрытую ярко-желтым песком. Видно отлично, но Лопес в ответ на благодарность Атоса заметил, что это местоположение не из лучших (Кос лишь позднее понял, что инженер просто поскромничал, так как доставал билеты именно он). Трибуны наполнились быстро. Гул голосов не утих, а усилился. Знакомые разговаривали теперь рядов через двадцать, каждый стараясь переорать друг друга. Общение стало походить на соревнование, кто громче кричит. Поневоле замолчавшие поляки с любопытством разглядывали окружающее.

Желтая песчаная арена отгорожена от публики сплошным плотным деревянным забором. По кругу вдоль него со стороны арены сделано несколько закутков. Как объяснил им Лопес, закутки служат защитой бандерильеро, когда во время боя он вынужден спасаться от разъяренного быка.

Наконец зазвучали фанфары. Открылись ворота, и на арену выехали три всадника в старинных национальных костюмах и широкополых шляпах. За ними следовали, как пояснил инженер, тореадоры и бандерильеро. Зрители бурно приветствовали их появление. Раздались крики, свист, топот, на арену полетели цветы. Особой чести удостоился тореадор, возглавлявший шествие. Высокий, стройный, изящно гибкий, он был одет в расшитое золотыми позументами традиционное одеяние.

— Отличный тореро! — прокричал Лопес. — Гвоздь программы. Если, конечно, он в настроении и хорошей форме.

Трибуны постепенно утихали. И вот наступила тишина, гнетущая, словно затишье перед бурей. Вдруг ворота на арену распахнулись и из темноты выскочил бык. Грохнули трибуны, разразившись криками, свистом, топотом…

Проскочив почти на середину арены, бык остановился, озираясь исподлобья, глянул по сторонам, потом замотал головой и стал бить копытом в песок. Сзади к быку подъехал пикадор на лошади, увешанной, как латами, толстой кожей. От нескольких уколов пикой по шее быка потекла кровь. Он резко и зло обернулся к обидчику, но сбоку появился бандерильеро. Развернув красный плащ, он встал на пути быка. Бык кинулся к нему, но, прикрывая отступление коллеги, чуть в стороне с развернутым плащом стал второй бандерильеро. Бык бросался то в одну, то в другую сторону, окруженный бандерильеро со всех сторон. И в конце концов окончательно разъярился. Он стоял, раздувая ноздри, бросая на песок арены пену, выступившую на губах. Упрямо наклонив голову, увенчанную мощными рогами, бык был готов сорваться с места в любую секунду. Зрелище было столь волнующим, что Гжегошь даже привстал, крича что-то неслышимое в грохоте трибун. На арену вышел тореро, шедший первым.

Волна восхищения пронеслась по трибунам. Все, включая и поляков, поднялись в едином порыве, приветствуя любимца. Тореро двинулся по кругу. Он шел мягким, пружинистым шагом, гордо держа голову. Левой рукой, на которой развевался переброшенный плащ, он упирался в бок, а правой приветствовал публику и одновременно раскланивался направо и налево. В каждом его движении чувствовалась ловкость и собранность прекрасного спортсмена. Он сделал по арене почти полный круг, обходя поворачивающегося за ним быка. Неожиданно, хотя каждый из присутствующих ожидал этого момента, бык сорвался с места. Набирая скорость, он черным разъяренным метеоритом помчался на человека, все ниже опуская голову, выставив вперед прямые, длинные кинжалы рогов. Но тореро по-прежнему, словно не замечая грозящей ему опасности, шел по арене, приветствуя замершую в ожидании публику. Наступило мгновенье, когда столкновение казалось неминуемым.

"Матка Бозка! Смерть рядом! Оглянись! — мысленно воскликнул Януш. — Не успеешь и мигнуть, как бык подденет тебя рогами, перекинет через себя и примется топтать ногами…" Тореро легко повернулся, у него даже хватило времени плавным движением расправить плащ. И когда бык налетел на него, тореадор отвел от себя плащ, вместе с неуловимым извивом корпуса отстранившись от кинжального удара рога.

Тореро не сдвинулся в сторону ни на шаг, ни на миллиметр, проведя быка вплотную, в опасной близости. — О-о-ох! А-ах! — выдохнули трибуны.

Бык бежал слишком быстро. Промах оказался для него полной неожиданностью и он с задранной мордой промчался по арене, взрывая песок и подымая клубы пыли. Да, зрелище было великолепным! Долго не могли утихнуть трибуны, отдавая должное отваге, смелости, воле, выдержке и опыту тореадора. Бык не собирался сдаваться. Но он уже не выглядел тем несокрушимым черным исполином, что в начале схватки. Он стал то ли серым, то ли рыжим от песка и пыли, налипшей на взъерошенные, судорожно опадающие от дыхания бока. Новая атака. Снова, лишь сдвинув от себя плащ и почти незаметно изящно изогнувшись, тореро пропускает быка ярдом с собой. Еще и еще раз. Трибуны взрывались ревом и топотом, замирали, затаив дыхание. И опять ревели, топали, ликовали. А внизу, на песке арены, два живых существа продолжали смертельную схватку. Человек, казалось, не замечая грозящую опасность, стоял непринужденно улыбаясь и успевая даже раскланиваться в ответ на аплодисменты и крики зрителей. Солнце сияло на золоте позументов его костюма. С каждой новой атакой быка тореро действовал все опаснее, все рискованнее, вызывая восхищенное ликование зрителей. Трибуны уже не ревели — стонали…

Взяв мулету и шпагу — эспадо у помощника, тореро двинулся навстречу быку. Тот снова бросился на человека, но тореро шел вперед, прямо на рога. Сошлись под оглушительный рев трибун. Тореро словно замер, поднявшись на носки. Шпага входит в спину, прямо в бугор мышц над опущенными рогами. И, подкошенный смертью, бык свалился на арену, воздев коченеющие в судорогах ноги. Тореро вскинул пустую руку…

Все повскакали с мест, в воздух на арену полетели цветы и шапки.

— Тореро сегодня был в ударе! — подтвердил Лопес. — Блестящая работа.

Тореро, радостный, возбужденный боем, вновь по кругу обходил арену, с достоинством раскланиваясь и возвращая бросками на трибуны шляпы, береты и пилотки. Он ушел под непрерывные аплодисменты и приветственные крики, а после короткого перерыва на арену выскочил новый бык.

Зрелище закончилось с наступлением темноты. Все опять погрузились в автомобили и маленькая колонна двинулась в сторону Картахены, где четверых поляков ожидали выгруженные с корабля новые танки…

— Я бы не сказал, что положение наших… друзей хорошее, — отложив газету, заметил Гжегошь. — Резервы, скорее всего израсходованы под Харамой. Не зря нас так неожиданно сюда вытащили, не дав доучиться. Малага пала, итальянцы наступают. Если верить сообщениям английской прессы, у противника огромное превосходство в силах. И противостоят им разрозненные части республиканцев. Ну и наш сводный батальон. Сила огромная, что и говорить.

— Не унывай, Гжесь, — забрав со стола газету, пошутил Атос. — Мы все равно не знаем всего, как и английские корреспонденты. А вообще…

— А вообще наше дело стрелять и помирать. А где, за что и почему — начальству виднее, — перебил его вошедший в комнату Ольгерд.

— Новости? — тут же подобрался Пресс.

— Они самые, панове. Подошли две бригады — Листера и Буэно. Будем контратаковать на Трихуэке. Где Янек?

— У танков, его очередь дежурить, — вскочив с места и отбросив неинтересную теперь газету, ответил Атос.

— Атаковать двумя бригадами корпус? Смело, — проворчал Гжесь и тут же встав, закончил, — но по-польски. Вперед, панове! Szlachcice nie poddaja sie!