Алексей Рачунь – Почему Мангышлак (страница 12)

Дорога вела и вела нас по степи и все еще оставалась ровной и прекрасной. Причем ровной она была фигурально – не только потому что поверхность ее не имела неровностей, – она сама была будто отчерчена по линейке. По ней можно было ехать сотню-другую километров, прежде чем она начинала сколько-нибудь ощутимо поворачивать в сторону.

Верблюды стали почти неотрывной частью пейзажа. Орлы реяли над дорогой, как навершия на бунчуках призрачных кочевых орд. Начинали попадаться раздавленные змеи и ящерицы. Ощутимо южнело. Степь все выравнивалась и выравнивалась, поселений не было даже на горизонте, и тем удивительнее было видеть то тут, то там кладбища, выраставшие из степи, как остовы разбитых кораблей из вдруг возникшего мелководья. Они и были чем-то похожи.

Степные казахские кладбища – весьма любопытное зрелище. Стоит сказать о них отдельно. Кладбище всегда состоит из разного количества могил, от нескольких штук до нескольких десятков, но никогда не разрастается до протяженных участков. Издалека это выглядит, как караван из огромных кибиток, сгрудившийся в полевой лагерь и отпустивший на выпас скот. Ютятся кибитки, стоят юрты, все налеплено, компактно до тесноты.

Примечательны и сами могилы. Это четырехстенные каменные изгороди с возвышениями по углам. Без крыши. Внутри могильный холмик. Размерами изгороди могут быть с небольшой жилой дом, а выглядят зачастую лучше, чем многие и многие дома в поселениях. Среди изгородей встречаются и купольные, похожие на мавзолей сооружения, и нечто напоминающее европейские склепы, и что-то совсем уж новодельное, аляповатое, избыточное, с украшениями. Но основа таких кладбищ – огромные могильные изгороди.

Происходит это из древних исламских заветов, говорящих, что могила должна быть устроена так, чтобы никакой дикий зверь, скот или человек не мог потревожить покой усопшего. Отсюда и изгороди. Избыточные их размеры – это уже вопрос вкуса и тщеславного мелкомыслия: дескать, надо, чтобы было не хуже, чем у людей, а желательно и лучше. Мне попадались в прессе, и не раз, рассуждения казахстанского духовенства с призывами прекратить эти излишества, но им, похоже, мало кто внимает.

Но дело не только в дурновкусии и тщеславии. Нехорошо обвинять в этом целый народ, целую страну, и нет на это никаких причин. Гораздо более глубокая причина кроется в казахском отношении к предкам. Конечно, доминирующая религия здесь ислам, но уж очень своеобразно усвоенный. Дабы уйти от пространных рассуждений, скажу, что главное у казахов – род и предки. Это не противоречит исламу, ведь и пророк – это предок, и от него идет род. Чем более уважаем в роду был человек, тем весомее его положение и в загробной жизни. И там, за порогом смерти, он собирает свой род, и ведет его за собой, и блюдет обычаи, и является мерилом всего и вся. И сила его, и дела его, и память о нем – лишь до той поры, пока степь не уничтожит всякий след от его могилы. При этом могилу не следует подновлять, поэтому и делают ее максимально крепкой.

Сейчас, конечно, обычаю следуют меньше, но он никуда не делся и очень важен для казахского мироощущения.

Попадалась мне и такая версия, что, дескать, во время жизни степняк кочует и потому в общем-то презирает быт и покой. Его дом – вся степь. А вот когда он умирает, то не может больше кочевать, и теперь ему должно обеспечить вечный дом, вечный покой.

Странным для монотеизма образом в казахском исламе душа человека после смерти попадает куда ей и должно попасть по исламу, а вот дух предка остается здесь, возле его могилы. Потому и вновь умерших членов рода стараются хоронить возле могил славных и древних предков. Род должен быть родом всегда – и в жизни, и в смерти. Так в степи появляются кладбищенские городки. Если все члены рода лежат рядом, не прерывается его сила, его слава, его прошлое перетекает в настоящее со всей неизменностью мировращения. Впрочем, как и всё в степи.

Степное родовое кладбище – это всегда место силы. Сюда ездят поклоняться духам предков всем родом. Иной степняк может ни разу в жизни не посетить святые места и даже обычную мечеть, но к родовому степному некрополю он найдет дорогу, где бы он ни находился.

И еще важный момент. Заставшие в степи ночь путники предпочитают ночевку возле кладбищ. Не в пример нашим традициям, где кладбище – это место, в коем с наступлением темноты оживает всякая нечисть, степные кладбища – это места, где духи усопших оберегают всякого живого от любой напасти, и в первую очередь от джиннов и шайтанов.

Вскоре дорога повернула на запад. Это случилось возле Бейнеу – большого, а по некоторым данным, самого большого в Казахстане села, численностью под 50 тысяч человек. Действительно, много для села. Для сравнения: самый маленький город России – Чекалин – имеет население в 995 жителей. Мы пролетели мимо разбитого среди песков парка, мимо гигантского красного знака I LOVE BEINEU, с замечательной достоверностью скопированного с амстердамского арт-объекта. Заскочили на заправку. На ней, кстати, были нидерландские байкеры. Они поднимали вверх, не снимая краг, большие пальцы и одобрительно кивали в сторону знака.

Прямо дорога уходила в Узбекистан, до которого отсюда рукой подать, а мы свернули направо. Еще по прямой можно через степные торные направления достичь некрополя Бекет-Ата, Устюрта и Босжиры, но не таков был наш план. Мы рвались на Мангышлак.

Местность вокруг Бейнеу уже чисто пустынная. Голая, плотная, будто сцементированная, с редкими кустиками, земля. Ни намека на воду, ни балочки, ни ложбиночки, ровное, как бильярдный стол, пространство.

Однако так продолжалось недолго. Мы удалялись к западу, то есть приближались к Каспию. Практически мы уже подъезжали к восточной кромке Мангышлака. Об этом нам сообщили вдруг начавшиеся появляться на горизонте рельефные длинные полосы – будто кто-то натянул сигнальную ленту. Это были знаменитые чинки – резкие многосотметровые обрывы, делящие местные пустыни на немыслимых размеров плато.

На любом таком чинке запросто может поместиться средних размеров город с сотнями тысяч жителей. По иному краю такого чинка можно ехать полдня и нигде не найти съезда. Бывает, один чинк от другого отделяет огромная пониженная площадь в десятки километров шириной, и если пересечь ее всю, то на другом ее краю вдруг запросто может оказаться, что перед тобой был лишь очередной обрыв. А может случиться и так, что между отвесными уступами двух противолежащих чинков будет расстояние в несколько десятков метров. И тогда две эти сошедшиеся вопреки поговорке горы образуют немыслимой красоты каньон протяженностью на километры, глубиной в сотни метров, весь состоящий из причудливых извивов и петель, куда там Гранд-Каньону в Америке!

Если взглянуть на чинки на снимках из космоса, то мы увидим замысловатый узор, более всего напоминающий тот, что оставляет на стекле мороз, – разнообразные завитки, протяженные извивы, щупальца, длинноворсные коралловые отростки. С той лишь разницей, что этот морозный узор нарисован на плоскости пустыни в одном из самых жарких и засушливых мест планеты.

От многих чинков остались лишь крохи – и тогда в степи стоят одинокие столовые горы фантастической красоты. Одни напоминают юрту, другие шелом средневекового воина, третьи казан для плова. Ветер вытачивает на их мягких склонах узоры, напоминающие то арабскую вязь, то месопотамские барельефы, то колоннады античных храмов. И все это в разных цветах и сочетаниях, совершенно немыслимых, как обложки альбомов психоделических рок-групп.

Пока мы любовались ими издали и предвкушали скорое знакомство, но ехали с ощущением, что кругом еще степь, степь без оглядки, а чудеса еще впереди.

И вдруг дорога пошла на небольшое понижение, появилось дорожное ограждение, и мы пронеслись, раскрыв рты, свернув голову вправо, по краю пропасти. Конечно, мы сразу затормозили и вернулись.

Это был обрыв чинка! Это был наш первый чинк! Все это время, десяток-другой километров, мы ехали по спине чинка.

Пребывая в невероятном возбуждении, мы принялись носиться по его уступам, сниматься сами и снимать расходящийся вдаль каньон. Невероятными были виды и невероятным было само осознание того, что вот так вот запросто, одолев уже тысячи километров по степи, можно оказаться натурально на краю земли. Что степь – ровнейшая, без конца и без края, как вселенная, степь – может вдруг ни с того ни с сего вздыбиться невероятным горным уступом.

Потратив битый час на красоты нашего первого чинка, погоняв по его склонам стайки каких-то мелких птичек, мы, потрясенные, поехали дальше. Однако это был еще не Мангышлак. Это была северо-западная оконечность плато Устюрт, неимоверных размеров, в полтора Пермских края площадью, совершенно безжизненного пространства. Здесь плато обрывалось крайним своим чинком и маячила за ним вдалеке, на понижении, широкая и протяженная гладь залива Кайдак.

И это тоже был не Мангышлак. Залив Кайдак сам по себе воплощение одного из вековечных природных чудес – Дыхания Каспия. Я уже вскользь упоминал о нем. Это колебание уровня морской поверхности.

Еще несколько десятилетий назад никакого залива Кайдак не было. Был сор Кайдак – грязе-солевая пустыня, солончак. Она доходила до огромного залива Мертвый Култук. Площадь которого, если уж мы взялись все мерять в Пермских краях, без малого около пятой части края.