Алексей Пыжов – Охота. Хранитель ключа. Часть 1 (страница 6)

Когда дверь за собой закрывал, заметил, на ногах из наших ни кого не было. Мечники мы никудышные, друг против друга помахать железкой или против таких же неумех, это да, а те, что на стену прошли … Не знаю, как на других стенах, а на нашей, наверное, я один и выжил. Может кого-то из раненных не добили, нападающим, хорошие лучники тоже пригодятся.

Вон хозяйка коситься на меня. Душу разбередила: "кто ты, да кто ты" – не знаю я про себя ни чего. Имя у меня и то странное, слух мне режет – Казагдард. Может конечно и звучное, но чувствую не мое, чужое оно, а свое, настоящее вспомнить не могу. Все Казаром зовут, поначалу ухо здорово резало, а теперь ничего, привык.

Помню серый, меня в город вывел, сунул в руку монету и назвал мое имя. Ни откуда я, ни рода, ни племени, ни чего не сказал, просто Казагдард и все. Может это и не имя вовсе, а что-то похожее на собачью кличку – Казик, казик, казик…, но я представляюсь Казаром. У других, имена двухсложные или даже из трех частей состоят, как у шифанов. Взять к примеру, погибшего товарища – Люмак из Беловки. Беловка, это его деревня, где он родился. Вообще-то Большое Беловодье, но он всегда смеялся, что не дорос до полного названия деревни, поэтому и Беловка. Называет он свое имя и сразу понятно, где его родина, откуда он пришел, где его родные остались, а у меня как кличка собачья. Казик, сидеть! Казик, ко мне! Иногда самому противно.

Серый тогда сказал, поворачиваясь уходить, что имя надо заслужить, а пришедший из врат, имя свое забывает. Я тогда посмотрел на ворота монастыря из которого меня вывели …

Да и сам монастырь какой-то странный был. Серые, невзрачные постройки за высоченной каменной стеной, с одним единственным выходом. Ворота огромные окованные железными полосами, их и тараном не прошибешь. Толщенные, в ладонь толщиной, где только такие доски нашли. Внутри на три бруса закрывались, хитро придумали. Один конец брусков в стене крепился и все они на цепях поднимались. Ворот крутишь, они медленно вверх ползут, а закрыть в одно мгновение можно. Рычаг дернул на себя и все, брусья сами падают, в позы входят и намертво ворота запирают. Я пока в этом монастыре был, всего один раз видел, как одну воротину открывали. Тогда к ним кто-то важный приезжал. Всех проживающих в монастыре, тогда внутрь вообще не выпускали. А с другими, калитку открыли, поговорили и будет. Карету тогда они через воротину запускали, а так, охраны, на воротах ни когда не видел. Трется у калитки один из серых, он и решает, кого впустить, а кого и ногой под зад. Да и сама калитка, не хуже ворот была, просто так не откроешь. Для переговоров маленькое окошечко имелось, одни глаза и видны, даже рука не пройдет, если только ножом ткнуть. А если войти кто захочет, только с разрешения старшего Брата.

Все у них братьями были. Меня одного Схиком звали, а так, между собой, Братья. Первое время я и считал его своим именем, но со временем понял. То вроде обзывалки, ну как собаку собакой кличут, когда у нее клички нет. Таких как я, только троих и приметил, но общаться между собой нам Братья не позволяли. Сами все в сером, с накинутыми капюшонами постоянно ходили и меня, голову наклонивши вперед заставляли ходить. Туда не смотри, сюда не заходи, смотри в землю, руки на животе сложи … Так натренировали, что первое время так и ходил, боялся на людей посмотреть и глаза от земли оторвать.

Я из-за этих братьев, до сих пор считаю, что в монастыре был. Когда говорить начал поинтересовался у одного из Братьев, что за монастырь … Он долго не мог понять о чем я спрашиваю, а когда сообразил, закатил мне оплеуху и поставил на колени в темном углу. Целый день тогда простоял, а потом, еще несколько дней полы в коридоре драил. Каждый из Братьев, проходящих мимо, норовил ногой меня пнуть или болью с водой развернуть.

Как я оказался у Братьев я не знаю, одни непонятные обрывки воспоминаний, а из них, ни кто мне не рассказывал. Хорошо помню яркий свет, боль во всем теле и как поили водой. Долго лежал на чем-то твердом, жестком, не удобном. Смутно помню, как переворачивали время от времени, обтирали мокрой тряпкой или просто обливали водой, потом постоянно холодно было. Вливали в рот горькую жидкость, от которой порою рвало и во рту жгло. Воняло в моей каморке дерьмом, кислятиной и тухлятиной. Свет в нее пробивался через маленькое оконце под потолком, но он был не солнечным. Сколько я провалялся в этом склепе, понятия не имею. Временами кажется пару дней, а временами годы. Хорошо помню, как вытащили меня от туда и опустили в каменную яму с водой. Может это была ванна или бассейн, но в тот момент мне показалось ямой. Мою голову кто-то придерживал, пока меня мыли щеткой на длинной палке, и одновременно сбривал волоса. Может неумеха попался или бритва тупая была, но голова после этого саднила несколько дней. Меня, после купания, оттерли тряпками, одели в серый балахон и уложили на настоящею кровать с мягким матрасом. Слабость в теле была такой, что не мог рукой пошевелить. Меня кормили и поили три раза в день, сажали на бадью и ждали, пока я облегчусь. Заставляли напрягать руки, ноги, переворачивали на живот и хлестали прутьями спину и ноги. В первые дни я ни чего не чувствовал, но со временам, начала приходить боль и я постепенно оживал. Впервые сел на кровати самостоятельно, когда на дворе был дождь. Откуда я знаю, что дождь? Серый выставил руку с тряпкой в окно и потом отжал ее мне на голову.

После этого началась моя учеба. Меня учили ползать, ходить, говорить, есть ложкой … да всему, чему учат малых детей. Вплоть до пользования отхожим местом самостоятельно. И в основном эта учеба проходила через боль или вбивание в голову знаний через спину, иногда пытались объяснять жестами, но это бывало крайне редко …

Время летело быстро, учеба перемежевалась с наказаниями, общественными работами и постоянными понуканиями. Сильно били редко, я старался все выполнять аккуратно и именно как говорят. Чаще приходилось стоять на коленях, особенно после неугодных Братьям вопросов или попыток пройти куда не следует, а куда не следует, было везде. Мой ореол обитания был строго ограничен, как у дворовой собаки на цепи. Даже на местный огород меня допустили всего два раза. Первый раз, серый Брат мне показал корнеплоды, растения, травы …, называл их названия и объяснял, что и как нужно есть или что необходимо приготовить в пищу варкой. Второй раз проходил своеобразный "экзамен" – как я усвоил "предмет". Мне показывали растение, требовали назвать его и объяснить, как его можно съесть. После этого экзамена я день стоял на коленях и три дня мыл полы. Как с одного раза можно запомнить растения, которые видел в первый раз? Как можно ухитриться запомнить которые из них надо варить, а которые можно есть сырьем, но одновременно, и варить тоже? Естественно я все перепутал, вот и подвергся "справедливому" наказанию, с точки зрения Братьев. Я не держал на них обиды, понимая, что они хотят быстрее научить меня всему.

Когда начали отправлять на кухню работать, стало легче. Там хоть пожрать вдоволь можно. Одно было хорошо, Братья и я питались с одного котла, что сами ели, то и мне давали. Вот на кухне я и выучился, что с чем и как готовить. Был там серый Брат, толстый, с изуродованным лицом, все меня убогим называл. Сам бы на себя посмотрел, а туда же. Ну, да, ладно, это не важно. Вот он, больше всего со мной разговаривал. Я многое не понимал, не в силу своей тупости, а смысл слов не улавливал. Говорил он вроде все понятно, но для меня звучало как откровенная ерунда. Он пытался рассказывать о жизни за пределами монастыря; называл города и где они находятся, какие люди там живут и чем занимаются, да все пролетало мимо моих ушей. Как можно слепому от рождения, объяснить зелень травы или голубизну неба? Как глухому, описать словами звуки дудочки? Приблизительно так же было и со мной, я его слушал, а сам думал, как бы утащить плошку каши и сожрать втихую.

Один раз столкнулся в коридоре с женщиной. Сразу и не понял, что это женщина. Стоит у стены, глазами сверкает из-под капюшона, ну я и заговорил.

– Брат. – говорю. – Меня послали принести зефал, а я не знаю что это такое. Подскажи, пожалуйста.

Я же думал, что она мужик, что я в монастыре. Она вылупилась на меня, мычит непонятное, капюшон откинула, а под ним голова лысая и лицо женское. Молодая, глазюки большие, испуганные. Не успел я больше ни чего спросить, получил затрещину со спины, отлетел к стене, а женщину, Брат схватил за балахон и как щенка потащил за собой. Вот тогда, меня первый раз и выпороли, и для запоминания "урока", малость добавили по ребрам … Потом неделю спал только на животе, на бок и то больно было повернутся.

Проснулся как-то от пинка, стоит надо мной серый Брат, щерится и сует в руки тряпки.

– Одевайся. – говорит. – Сегодня последняя твоя ночь у нас была.

Ну, встал, оделся. Впервые за все время пребывания в монастыре штаны и рубаху одел, а вместо деревянных шлепанцев настоящие, старые, стоптанные башмаки дали. Странные башмаки, вроде коротких сапожек с большими отворотами. Немного великоваты получились, но все равно более удобные, чем деревянные шлепанцы. Те постоянно натирали мне пальцы, приходилось заматывать тряпками, а Братья каждый раз ругались. Рубаху явно не моего размера дали, таких как я, в нее можно было втолкнуть двоих и то бы еще место осталось. Хорошо хоть штаны на завязках были, а так бы сами собой свалились. А серый Брат смотрит, как я одеваюсь и ухмыляется, весело ему. Растянул я рубаху в стороны, показываю, что велика она мне, а он зараза, схватил меня за эту рубаху и в коридор. Пятерня шире моей спины, зажал рубаху так, что на груди затрещало и шрамы от его ногтей остались. Потом несколько дней саднили.