Алексей Птица – Вождь чернокожих. Black Alert (страница 34)

– Гхрр, ха, ха, ха. Я запрокинул голову к небу и во всю мощь своих лёгких рассмеялся. Я не смеялся, я истерично рыдал. Слёзы текли по моему лицу, а я всё никак не мог остановиться. Черчилль стоял в шоке, не в силах понять, что со мной происходит.

Я же пребывал в прострации, впервые меня коснулась своим крылом великая история. Я как будто почувствовал её лёгкую поступь. Вот сейчас я смогу изменить её ход, вот сейчас, и моя рука потянулась к пистолетной кобуре, медленно вытаскивая из неё маузер.

Одновременно с этим, на моё заплаканное, от вызванных истеричным смехом слёз, лицо наползла, я сам это почувствовал, абсолютно зловещая улыбка. Сейчас я отомщу за всё, хотя за что, я и сам не знал.

Черчилль побледнел, судорожно дернулся, пытаясь принять правильное решение и убежать, но оглянувшись вокруг, понял, что это бесполезно и, подавив свой порыв, остался стоять, гордо глядя на меня.

– Ёшки-матрёшки. Ба… какие люди, и не в Голливуде, премьер-министр и прямо ко мне в гости, – проговорил я, утирая слёзы смеха рукою, с зажатым в ней маузером, и нажал на курок. Выстрел прозвучал, как гром среди ясного неба, пуля ушла ввысь, вспугнув парочку грифов, наблюдающих за брошенными тут и там трупами людей, которых ещё не успели захоронить.

Мои телохранители удивлённо повернулись а, увидев живого пленника, удивились ещё больше. Эх, добрый я чересчур… Рука не поднялась пристрелить молодого Уинстона Черчилля. Слабак я… Один выстрел, и ход истории повернул бы совсем в другую сторону.

«Эффект бабочки» имел бы место. Хотя, я уже столько наворотил, какая там бабочка, здесь уже стадо слонов бегало туда-сюда, и ничего особого не произошло.

Негритянки, как были, так и остались некрасивыми и чёрными, так же, как и всё остальное. Антарктида не растаяла, пингвины не стали управлять своими домашними животными Хомо Инсапиенс, да и государства были теми же самыми, в тех же границах, и с теми же названиями. А может, я в параллельной реальности? Но что-то не похоже.

Так что, эффект бабочки сильно преувеличен фантастами. Но вернёмся к нашим Черчиллям. Тот по-прежнему стоял, ни жив, ни мёртв, и ждал своей участи. Ну, уж в чём, а в храбрости ему не откажешь. Англичанин, от кончика носа до кожаных ботинок. Следовало подумать, что с ним делать дальше.

– Вижу, в чёрные сети попала белая рыба. И на что может рассчитывать чёрный рыбак?

Черчилль молчал.

– Не понял он аллегории или сделал вид, что не понял. Вот и я о том же, – на ломаном английском констатировал я, – рыба, она и в Африке рыба, молчит и всё.

– Прекратите меня оскорблять, – наконец отмер Черчилль, – это не достойно короля, коим вы, несомненно, себя считаете.

– Естественно, считаю, но я же дикарь, негр, да ещё и не признанный король непризнанного государства, а потому, могу делать, что хочу. Хочу, воюю, хочу, в носу ковыряю, хочу… впрочем, это к делу не относится. Собственно, а что вы… тут делаете?

– Я командир первого эскадрона двадцать первого Уланского полка, – терпеливо повторил Черчилль, словно маленькому ребёнку.

– Это я уже слышал, любезный, – отмахнулся я от него, – насколько я знаю, вы военный журналист, блеснул я отрывочными познаниями его биографии.

– Откуда вы знаете, что я был военным журналистом? Сейчас я офицер двадцать первого Уланского полка.

– Да достал ты уже своим двадцать первым, да ещё и Уланским, кавалерист безлошадный, где твоя сабля? Где твой маузер? Где твой полк? Там? – и мой палец уткнулся в пески за его спиной, – валяется в полном составе и гниёт. Что ты тут забыл англичанин, это что, твоя страна? Что вы сюда все лезете, тут мёдом намазано, что ли? Сомневаюсь!

– Я тут хозяин, это моя земля, ну или будет моей, – оговорился я. – Я чёрный король, а стану царём, а если вы не будете мне мешать, то и императором Африки. Но вы, конечно, будете мешать мне. Травить меня, подсылать убийц, насылать полчища «левых» идиотов с Востока, пообещав им мои несметные богатства, рабов и женщин, чёрных и безобразных.

– Но вот, хрен вам! – мой огромный кулак сложился во внушительный кукиш, который я поднёс к его лицу, уставившись прямо в глаза. Мои зрачки соединились с его зрачками и, плеснув полную пригоршню ярости в его глаза, я тут же отстранился и убрал свою руку.

– Ничего у вас не получится! Ты потом поймёшь, почему. Моё правило простое: не верь, не бойся, не проси. А вам я не верю и никогда не поверю. Слова ваши лживы, намерения – обман, а обещания – сплошной туман, висящий над вашей Темзой.

– Ладно, что с тобой разговаривать. Молодой ты ещё. Тебе ещё расти и расти до премьера своей страны. Береги свою шкуру, она тебе ещё пригодится, а мне без надобности, боюсь, я не доживу до этого момента. Ну да ладно. За тебя выкуп хоть будет?

– Будет, но моя семья бедна.

– Неужели? Ты же из дворянской семьи. Из этих, как их, сигаретные герцоги, вроде, как же они там назывались. А… Мальборо! Герцог Мальборо, вот ты кто!

– Я не интересен своим родителям, но, безусловно, они соберут необходимую сумму, а кроме этого, им поможет правительство Британской империи.

– Ну-ну, сколько за тебя назначить выкуп, я в нынешних ценах не разбираюсь. Скажем сотню тысяч фунтов стерлингов?!

– Что? Нет? – заметив по ошарашенному виду Черчилля, что сумма неподъёмна для него. – Тогда десять тысяч?! Опять нет! Экий ты бедный, что теперь, за тебя ломаный фартинг просить?

Черчилль нахмурился и произнёс.

– Я готов выкупить себя сам, но мне надо для этого выехать в Англию, и я, клянусь своей честью, выплачу вам тысячу фунтов, больше мне не собрать.

– Вы, несомненно, далеко пойдете, и я пророчу вам блестящую политическую карьеру. Но дело, видите ли, в том, дорогой лорд – храброе сердце и тощий карман.

– Дело в том, что политика – это грязное дело, а человек, который делает в политике блестящую карьеру, априори, не может быть честным. Я вам не верю, молодой человек. А слово чести для англосакса, всё равно, как грязный, вонючий платок, который он готов выкинуть в ту же секунду, как только он покроется пылью и грязью.

– Как вы смеете! Клянусь памятью своего отца и моей няни, я не обману вас, это долг чести. Я аристократ, в энном поколении, я не позволю себя оскорблять, если бы я не был пленником, то я вызвал бы вас на дуэль.

– И что, вы стали бы стреляться с вонючим негром, пусть и королём.

– Не стреляться, я готов биться с вами на саблях, отстаивая свою честь.

– Ну, хорошо, я предоставлю вам такую возможность, – решил я.

Не знаю, что на меня нашло, ребячество какое-то. Но, вот захотелось скрестить шпаги, фу, сабли с этим потомственным аристократом, гордым и тщеславным до безрассудства, а то, когда ещё представится такая возможность?

Я, кстати, не знал, что Черчилль был лучшим по фехтованию в военном училище, и даже занял там первое место.

По моему знаку, принесли кавалерийскую саблю, я же дотянулся до своего походного мешка и, покопавшись в нём, вытащил сначала серебряную чашу, ненароком попавшуюся мне в руку, а потом, достал и свой медный хопеш. Но вот незадача. Хопеш был больше ударным оружием, сродни топору, и против сабли был некорректен. Пришлось оставить его в мешке.

Другой сабли у меня не было. Не носил я их с собою. Проблема разрешилась почти сразу. Заметив, что мне нужно клинковое оружие, мои телохранители принесли арабский шамшир – слегка изогнутую саблю, со странной ручкой в виде зауженного к центру цилиндра, чьи выступающие края закрывали ладонь с обеих сторон.

Покрутив его в руке, чтобы проверить балансировку сабли, как она лежит в руке и общие ощущения от оружия, я велел подать мне то, на чём можно было проверить остроту сабли. Мне привели барана. Его всё равно нужно было убивать, для приготовления пищи.

Размахнувшись, я вжикнул саблей, которая, прочертив короткую дугу, отхватила у животного его косматую голову, с большими загнутыми книзу рогами. Туша свалилась на песок, заливая его своей кровью, заструившейся из отрубленной головы и обезглавленного тела.

Сойдёт, – решил я и перевёл взгляд на Черчилля, который самозабвенно размахивал саблей, проверяя её. Почти таким же образом, как и я. Зарубить кого-нибудь ему не дали, а нечего тут, и он ограничился тем, что проверил остроту сабли большим пальцем, и видимо, остался доволен ею.

Биться я решил здесь же, для чего мои телохранители расчистили небольшую площадку, не вмешиваясь в общий процесс и не пытаясь воспрепятствовать мне в этом.

Они были уверены во мне и ожидали боя, как и большинство вокруг, привлечённые моими необычными действиями. И как их не отгоняли, они всё равно возвращались и заворожённо смотрели за приготовлениями готовых сражаться короля и пленного английского офицера.

Весть об этом, в мгновение ока, разнеслась по лагерю. Со всех концов, не чуя под собою ног, бросились воины, желая посмотреть на это бесплатное представление. Их сердца, ожесточённые прошедшей битвой, жаждали острых ощущений и развлечений, которые им обещал предстоящий необычный бой.

Уинстон Черчилль сам был в шоке от происходящего, король чернокожих вынудил его сражаться с ним, видимо, чтобы убить. Но вот, его чёрные, как сама ночь, глаза были таинственны и мистически откровенны, когда Черчилль заглянул в самый центр зрачков его глаз.

Видел он там себя. Постаревшим, толстым, вольготно сидящем в глубоком дорогом кресле, с дымящей сигарой в правой руке. Был он, несомненно, очень значимой персоной, судя по окружающей обстановке и весьма дорогому перстню на пальце, с большим чёрным алмазом в нём.