Алексей Птица – Практика (страница 40)

Мерседес думала обо всем этом, но Эрнандо упорно не шёл из ее головы. Она хотела быть с ним, а не с другими, а родители поставили чересчур жёсткие условия, которые она не могла нарушить. Но и жизнь уже показала ей, что всегда есть шанс обойти, казалось бы, незыблемые границы и преодолеть самые непроходимые барьеры. Вот, тот же Эрнандо, смог выжить и даже стал бароном, ещё и учится в академии, а ведь он был сиротой, не имеющим ни родственников, ни денег.

— Мама, но ты же говорила, что если он станет виконтом, и у него будет достаточно денег, то ты разрешишь мне выйти за него замуж.

— Я не говорила такое напрямую, ты меняешь мои слова, в угоду своим мыслям и желаниям. Неужели ты его так любишь, что готова на всё.

— Я не люблю его, мама, — вспыхнула от смущения Мерседес.

— Давай, не будем обманывать друг друга. Я надеюсь, что это у тебя, всего лишь, влюблённость, и она быстро пройдёт.

Всё вскипело в душе девицы, а эмоции тут же захлестнули с головой, как девятый вал корабль, попавший в бурю. Неожиданно, даже для неё самой, из Мерседес вырвалось: — Нет, не пройдёт, у меня это уже давно.

И Долорес с матерью, одновременно хмыкнув, обменялись удивлёнными взглядами.

— Тааак, — протянула Мария, — а теперь поподробнее. Значит, это у тебя уже не влюблённость, а первая любовь. Должна тебя огорчить, первая любовь, как первые весенние цветы. Появляется первой, радуя глаз своей трепетной красотой, на фоне суровой действительности, а потом также быстро исчезает, как и появилась, оставляя после себя щемящее чувство потери чего-то скоротечного и необъяснимого. Она тоже пройдёт, уступив место зрелому чувству.

— Но, всё же?

— Всё же? Прежде всего, научись сдерживать свои эмоции и, тем более, не показывать их никому, даже самым близким подругам. Никогда не знаешь, чего ожидать от, казалось бы, преданной тебе женщины, или дворянки, с которой давно ужезнакома. Интриги, интриги, и ещё раз интриги, и чем старше ты становишься, тем больше в них увязаешь. Можешь спросить об этом у Долорес. А потому, никому не рассказывай о своих чувствах и никогда ничего не показывай на людях. Ты поняла, Мерси?

— Да, мама, но ты не ответила на мой вопрос.

— Эх! Всё же, ладно, если Эрнандо Гарсия получит титул виконта, и у него будет за душой, хотя бы, сто тысяч реалов, и ты докажешь, что готова выйти за него замуж, то мы дадим своё согласие.

— Спасибо, мама! — и Мерседес, совершенно неожиданно, бросилась на шею матери, а затем быстро выбежала из комнаты, оставив мать и сестру в тягостном раздумье. Обе одновременно вздохнули, подумав о своём.

— Что будем делать, мама?

— Ничего. Или она перебесится, или этот Эрнандо сотворит что-нибудь такое, после чего она сама от него отвернётся.

— Или он станет виконтом, и у него появятся деньги, — тихо сказала Долорес, и с издевкой посмотрела в глаза матери.

— Не получится у него это никогда, — с возмущением ответила та, вернув дочери прямой взгляд.

— Ну, титул барона же он смог получить, так почему бы ему не стать виконтом?

— Потому что, барон, это не виконт, и за него некому будет попросить, или ты думаешь, что титулы виконтов раздают просто так? Ты ошибаешься, казна короля не должна оскудеть и покупают не только должности, но и титулы. Главное, это чтобы было кого просить походатайствовать.

— А у нас есть?

— Возможно, но это будет стоить много денег, не меньше пятидесяти тысяч реалов, откуда у гачупина такие деньги? А потому, оставим этот разговор.

— Жалко Мерси, она страдает.

— Ничего, пострадает и забудет, и хватит об этом.

Долорес промолчала, подумав про себя, что они влипли, всей семьёй, в обычного юношу, который сумел похитить сердце её сестры. И ведь ничего не предвещало беды. Воистину говорят, от любви до ненависти — один шаг. Хорошо, что он оказался очень благородным, а то ещё бы пришлось защищать честь семьи, а это очень непросто.

Выскочив из комнаты, где осталась озадаченная маркиза де Тораль, Мерседес быстрым шагом проследовала к парку, чтобы успокоиться и унять сердце, которое радостно стучало в такт её мыслям.

— Он жив! Жив! Жив! Я знала, знала, знала!

Мысли лихорадочно бились внутри. Мерседес пыталась найти способ увидеться с Эрнандо, а дальше? Дальше будет видно. Нет, она не будет его целовать. Ещё чего! Но если он её поцелует, то она будет его отталкивать лишь для вида. А вдруг, он так и не подойдёт к ней, или подойдёт не к ней? Тогда… Тогда она разорвёт его подлое сердце напополам, и поцелует его сама, «Поцелуем Ведьмы», и дальше будет равнодушно смотреть, как он корчится в муках, страдая от любви к ней.

— Но это же жестоко, — сама себе сказала Мерседес. Да, это жестоко, и она его спасёт, но… Но это потеря чести, и она на это пойти не может, и что же тогда делать, что делать? И она, накручивая себя нелепыми размышлениями, снова впала в отчаяние, а потом вновь развеселилась, понимая, что предмет её любви, хоть и далёк, и не всё с ним ясно, зато он есть, а не плавает среди рыб, которые хотят съесть то, что от него осталось.

Успокоив себя таким образом, она подошла к академическому парку и вступила на тонкие гаревые дорожки, петляющие среди старых могучих деревьев. Ноги сами понесли ее туда, где произошли их с Эрнандо приключения.

Но на месте, которое она хорошо запомнила, ничего уже не было, только твёрдая, как камень, земля, да закрывающие ее плотным ковром, стелющиеся, усы дикого винограда и других ползучих растений. Вздохнув, Мерседес повернула обратно, на минутку присев на одну из скамеек, помечтать.

Услышав невдалеке быстрые шаги, она вскинула голову, отвлёкшись от своих мыслей, и увидела Альфонсо, который шёл к ней с явным намерением поговорить.

— Ещё этого не хватало, — скривилась она. Явился, в очередной раз, попытать счастья. Тоже мне, защитник чести! Он согласился, она ему должна. А то, что он взял за это немалую сумму, да хотел мимоходом ещё и получить много внимания и славы, так это, вроде, и ни при чём. Сволочь!

Мило улыбнувшись подходящему идальго, она встала со скамейки и хотела прошмыгнуть мимо него, но это не удалось.

— Мерседес! — остановил её Альфонсо, — позволь с тобой поговорить.

— Да, я слушаю вас, барон.

— Мерседес, я хотел давно признаться, что не равнодушен к тебе, и желал бы, чтобы и ты выразила свое ко мне отношение.

Мерседес несколько опешила от таких признаний, о которых, конечно, догадывалась, и, в то же время, понимала, что движет им совсем не страсть. Скорее, это был холодный расчёт, и он продолжал, несмотря на то, что она, вроде, как уже и отшила его, иметь на неё определенные виды, и кто-то ему явно помогал в этом. Но вот, кто?

— О, благородный идальго, не говорите мне ничего. Я по нескольку раз за день слышу эти признания.

И это была сущая правда, Мерседес выросла и стала превращаться в писаную красавицу, приковывая к себе внимание и оценивающие взгляды мужчин, как молодых, так и старых, что ей совсем не нравилось.

— Я готов посвататься к твоим родителям. Моя семья богата, и я хочу соединиться с тобой брачными узами, которые освятит церковь.

— Угу, только ты второй сын, и богатств тебе достанется совсем не много, всё отойдёт твоему старшему брату, да ещё есть две сестры, которых также надо обеспечить приданным, — подумала про себя Мерседес, а вслух сказала.

— Я не намерена выходить замуж в течение ближайших пяти лет, а кроме того, у моих родителей уже есть несколько женихов, которых они предлагают мне для помолвки. Но, мой ответ — нет! Как вам, любезный идальго, так и другим женихам. Всего хорошего!

И, быстро подобрав шуршащие юбки, она унеслась в направлении здания академии.

— Да, что и следовало ожидать, — хмыкнул про себя Альфонсо, — ну, да ладно, попытка не пытка. Больно ты мне нужна, красавица, найду себе и лучше, а то и не одну. Сиди со своим Эрнандо на его дырявом корабле и слушай крики морских чаек, да мат боцмана, а мне нужно карьеру делать при дворе, а не ублажать взбалмошных благородных девиц. А с «твоим» Эрнандо я ещё разберусь. — И он прикоснулся к мелким белым шрамам, во множестве рассыпанным по лицу. И, ещё раз хмыкнув, отправился на свой факультет.

Глава 19 Тайные замыслы.

Попойка оказалась настолько грандиозной, что о ней узнали почти все горожане Кадиса, и весьма прониклись данным фактом. Мне же совсем не нравилось, что нас с бароном Пересом теперь называли не иначе, как пьяный карнавал, имея в виду, что, напоив весь порт, мы устроили форменный карнавал пьяных моряков, которые дошли до ратуши, и чуть было, в пылу обуявших эмоций, не захватили её. Но вмешались стражники и всех успокоили, кого-то ударом под рёбра, а особо рьяных, и под дых.

В общем, погудели мы на славу. И если мне было стыдно за это происшествие, то Алонсо чувствовал себя настоящим героем своего времени. Мало того, что он был хорошо известен как лихой рубака, так к этому теперь еще прибавилась слава лихого моряка, а также большого умельца устраивать пьяные дебоши, что хоть открыто и не приветствовалось, но завуалированно поощрялось. А какой студиоз, хоть раз в жизни, не напивался так, что об этом вспоминали ещё долго, вплоть до его выпуска?

Утром тринадцатого, не знаю, уж, какой это был день недели, возможно, и пятница, мы явились в кабинет декана. При полном, так сказать, параде, и с не очень виноватыми рожами. Алонсо, чувствуя себя в своей тарелке, если не сказать, блюде, первым смело сделал шаг в кабинет, загородив меня широкой спиной и взяв на себя весь огонь крупнокалиберной деканской артиллерии.