Алексей Птица – Команданте Мамба (страница 22)
Караван шёл очень медленно. Мои воины охраняли пленных и рабов, чтобы они не разбежались, да они и не пытались, потому что я запретил их бить. Кормил хорошо, а заболевших даже лечил. Вот они и шли вместе со всеми, не стараясь от меня убежать.
Так было до тех пор, пока мы не дошли до реки, на которой можно было доплыть гораздо быстрее до Барака, чем идти по суше, но куда было деть стада животных, да и плотов на всю массу людей мне не хватило бы.
Пришлось принимать решение о разделении моего отряда на две неравные части. Я решил добираться до моей территории самостоятельно, с сотней своих воинов, из числа гепардов и хамелеонов. С собой брал только Луиша, и сотника Ярого. А всю остальную массу людей оставлял на Бедлама, отдавая ему в подчинение сто восемьдесят оставшихся воинов, выживших в этом походе.
В Банги остался регентом, назначенный моим визирем Масса, проинструктированный и предупреждённый о грозящих для него последствиях, если он нарушит своё слово, или предаст меня. Так что, с этой стороны, я был относительно спокоен, да и в Бедламе я был уверен. Тем более, быстрота передвижения сейчас пагубно бы сказывалась на здоровье людей, и была не нужна.
А Бедлам прекрасно справлялся с такого рода задачами, и мог спокойно довести всех людей до места назначения, живыми и здоровыми.
Кроме Луиша и Ярого, которого я стал по-дружески называть Яриком, у меня было ещё одно приобретение – молодой, неторопливый, чернокожий абориген, из племени аджа, по имени Куки. Он был главным поваром у верховного вождя, и, по наследству, перешёл ко мне. Мне, в общем, было всё равно, но, отведав его стряпню, я остался доволен. Ни Нбенге, ни, уже умершая, Мапуту, не готовили так вкусно, и буквально из ничего, как он. Профессионализм, что называется, не пропьёшь, и в карты не проиграешь.
Куки, неплохое, конечно, имя, но вызывало у меня смутные ассоциации с английским путешественником-исследователем. Чтобы не омрачать память выдающегося моряка, я не называл своего повара Куком вслух, а мысленно же, только так и называл.
Мне, больше привычному к европейским именам, коробили слух африканские, но, что поделать, приходится мириться и приноравливаться к ним. Мне же здесь ещё жить!
Тепло попрощавшись с Бедламом, в качестве прощания, пройдясь в боевом танце вокруг костра, громко при этом распевая песни и дрыгая плечами и ногами в ритме тамтамов, мы расстались. Он остался с табором, гордо называемым караваном, и состоящим из тысяч людей и животных, а я двинулся вперёд, пересев на, спрятанные в камышах и зарослях тростника, плоты.
Все мои воины были опытными, прошедшими со мной не одну битву. И сейчас беспрекословно выполняли все мои приказы. Загрузившись на плоты, мы поплыли к реке Илу, которая должна была привести нас к Бараку.
Глядя на мутные волны африканской реки, я вспоминал родной Подкумок, что бежал по окраине Пятигорска, по ложу из нанесённой с гор гальки, и порой мог сбить с ног своим сильным течением, хотя глубина его едва превышала колено подростка, а ширина вообще была смешной.
Но, на Кавказе многое течёт сначала неспешно: события, жизнь, работа, пока не закрутится водоворот принесённой с гор воды, и тогда, даже спокойный и мелкий, Подкумок, набирает силу и раздаётся вширь, готовый снести и утопить любого, кто посягнёт на него, или попытается усмирить.
События прошлой жизни влажной пеленой затмили мои глаза, на минуту убрав картины могучей и дикой африканской природы, а взамен порадовав родными для меня образами родителей и видов дорогого мне южного города. Так длилось от силы минуту, а потом всплеск на воде от рыбы, убегающей от крокодила, разрушил нить моих мыслей, и уничтожил образ дорогих для меня воспоминаний.
Встряхнувшись, я позвал Ярика к себе на плот. Причалив, соседний плот отдал своего седока, и Ярый спокойно перебрался на мой плот, не замочив даже ног. И я приступил к обучению владением огнестрельным оружием моего лучшего сотника.
Его сотню я собирался полностью вооружить французскими винтовками системы Гра, и хоть их было всего 54 штуки, это не расстраивало меня. Их я заранее принёс в жертву, и то, что их было пятьдесят четыре штуки, всего лишь доказывало, что мои потери в оружии будут не критическими.
Я был далёк от мысли, что молодые негры смогут быстро овладеть оружием, да ещё и стать профессионалами, но научить их я был обязан. Также, нужно прививать им навыки ухода за оружием, чтобы оно не подвело в критический момент, и не взорвалось у кого-нибудь в руках. Это же не палица из железного дерева, и не грубое примитивное копьё, которое можно просто обтереть от крови и мозгов врага, несколько раз ткнув им в землю, и всё.
А тут ещё гадкий климат Африки, с повышенной влажностью и плохой чистоплотностью самих негров, накладывающий отпечаток на их менталитет. А винтовка, это сложный механизм, она требует ухода и заботы, как любимая женщина.
Эх, опять эти бабы. Вот вспомни о них, и тут как тут появляются всякие желания. Как там интересно, Нбенге с девчонками, ждёт?
Конечно, ответил я сам себе, куда там ей резвиться, беременной, или только родившей. Ну, это я так, наговариваю на неё. Слишком она мне была преданной, да и любой, кто посмел бы польститься на неё, думаю, был бы тут же убит, и даже не мной, а моими приближёнными, так что насчёт этого я был спокоен.
Во всех прошедших битвах я изрядно научился махать мечом, хопешем, саблей, и работать копьём (так и хотелось сказать – тыкать), а метательные ножи, весьма специфической формы, о которых я узнал только в Африке, вообще были шедевром кузнечного ремесла примитивных народов, что-то вроде бумеранга у аборигенов Австралии. Местные кузнецы очень много знали о поведении изделий из металла в полёте, да и о свойствах самого металла, тоже.
Мы спокойно плыли по реке вдоль её зелёных берегов, за которыми начиналась либо саванна, либо джунгли, а на ночь приставали к одному из берегов, где было удобнее. Ночью раздавались крики непуганых хищников, всплески воды, издаваемые речными животными и рыбой. Да, и не только.
Ночевать рядом с рекой было не очень удобно, и, можно сказать, даже опасно. Слишком много животных приходило на водопой, плюс ещё всякие влаголюбивые ядовитые гады. Их я ловил, хотелось мне этого, или нет. Сначала мы зарабатываем имидж, а потом работаем на него, и попробуй не подтверди его. Расплата наступит незамедлительно.
Мой бунчук на копье, отстиранный от крови врагов (не хватало мне нюхать постоянно запах разложения), был изрядно обновлён, и дополнен шкурками различных змей, высушенных на солнце, и свисающих вниз оскаленными клыкастыми головами.
Дорога обратно получилась длиннее, чем я ожидал. Постоянно приходилось разведывать дорогу, и заходить в селения, видневшиеся иногда с реки, чтобы указать аборигенам на то, что у них появился новый вождь, которому надо подчиняться и отдавать почести. Или, по крайней мере, не стрелять в него из луков, и не убегать потом всем стадом в джунгли, или далеко в саванну, вместе со всем продовольствием, что они смогли захватить с собою.
Попутно мы угоняли домашних животных, и не домашних тоже, но, наученный горьким опытом, я давал команду для скрытного передвижения, и мои воины подкрадывались теперь к любому селению незамеченными. Кстати, о домашних животных. Своих верных спутников я потерял. Щенок сбежал испугавшись боя, и я так и не нашел его.
Попугай погиб в бою, пронзенный стрелой, нацеленной в мою голову, и его маленький трупик, с широко раскрытыми крыльями, сгинул где-то в сутолоке боя. За это время я уже привязался к нему, но этот бой был жестоким не только для меня. Привыкший, что со мной рядом всегда находится какая-нибудь любимая скотина, я из столицы моего народа возвращался уже не с пустыми руками, вернее, не одиноким. Нет, никого из девушек, или молодых женщин, я не взял. Мне подарили маленького котёнка черноногой кошки, что живёт в пустынной местности, ближе к озеру Чад. Котёнок был маленьким, и, по природе своей, плохо приручаем, но зато, уже смог есть пищу самостоятельно. Ну, а терпение и труд всё перетрут. И я надеялся, что он ко мне постепенно привыкнет.
Будучи морально одиноким, я заботился о нём, и он вскоре перестал дичиться и шипеть на меня. У котёнка был повреждён один глаз, и на мир он смотрел оставшимся, но очень подозрительно. Кроме этого, у него обострились ещё неведомые для меня чувства, но об этом я узнал гораздо позже.
А сейчас он путешествовал у меня на плече, часами просиживая на нём, и цепляясь за ремни перевязей своими когтями, никого не подпуская ко мне, громко при этом шипя, что было смешно, учитывая его размеры, и небольшую ущербность. Интересно было его кормить, а, если при этом, кто-нибудь подходил ко мне, котёнок сразу начинал шипеть, и кусочки еды выпадали у него изо рта, вместе со змеиным шипением. Короче, мы нашли друг друга, или по-другому, вот и встретились два одиночества.
Так мы и путешествовали с ним вдвоём. Я назвал его Джо, изредка добавляя, одноглазый, и, постоянно подкармливая свежем мясом, надеялся, что он быстро вырастит. Пока он оправдывал мои ожидания, и обещал вырасти здоровым, но одноглазым котом.