Алексей Птица – Керенский. Вождь революции (страница 52)

— Вы согласны рисковать своей шкурой ради меня?

— Ради вас? Нет, если рисковать, то сразу ради определённой кучки людей. Возмущение будет одинаковым, а результат абсолютно разным. Вы дадите мне подписку о невыезде, а дальше я приставлю к вам охрану. А вы будете организовывать штаб на дому и привлекать к этому делу наиболее способных, с вашей точки зрения, офицеров, оказавшихся в отставке или не у дел. Ваше финансирование я обеспечу, по мере своих сил и возможностей. Денег будет немного, но они будут, не сомневайтесь. Соглашайтесь, пока не вернулись в Россию видные эсеры во главе с Черновым и Савинковым. Тогда я буду уже бессилен.

— Они уже едут?

— Да, через неделю они будут в Петрограде.

Генерал задумался. У него, очевидно от нахлынувших чувств, поднялась температура, лоб покраснел, очки запотели. Он снял их рывком, судорожно протирая полой своего мундира, и снова надел.

— Да, тогда я согласен.

— Прекрасно. Пока большего и не надо. Мне предстоит ещё многое сделать. Прошу о нашем разговоре не распространяться. Это в ваших же интересах. Я же всегда смогу сказать, что это ваши досужие выдумки, навеянные мрачной действительностью знаменитой тюрьмы.

— Да, вы правы, но и без этого предупреждения мне нет никакого смысла сдавать вас вашим подельникам. Вы правильно сказали, лучше из «товарищей» никого не будет. Это правда.

— Слово офицера я с вас брать не буду.

— А я и не собирался вам его давать.

— Да. Потому вам и будет назначен домашний арест, а пока, всего хорошего, господин генерал.

— В ваших устах, господин Керенский, как министра юстиции, это звучит издевательством. А из уст тюремного надзирателя — всего лишь насмешкой, — проговорил Беляев и вышел из комнаты в сопровождении охранника.

Керенский в ответ лишь только хмыкнул, облегчённо откинувшись на спинку стула.

Глава 24. Кресты

"В нашем черносотенстве есть одна чрезвычайно оригинальная и чрезвычайно важная черта, на которую обращено недостаточно внимания. Это — темный мужицкий демократизм, самый грубый, но и самый глубокий." В.И. Ленин

После небольшого перерыва Керенский вызвал к себе дежурного старшего надзирателя.

— Любезный, а в какой камере сидит у нас некто Александр Иванович Дубровин.

— Эээ, а у нас его в списках нет!

— Как так?! — Керенский опешил и снова заглянул в свой список, — А где же он?

— Ммм, не могу знать, но если он не у нас, то тогда в Петропавловке.

Алекс снова внимательно стал изучать свои списки и внезапно заметил вкравшуюся туда ошибку. Действительно, доктор Дубровин, лидер «Союза русского народа», находился именно там, куда и указал надзиратель, то есть в Трубецком бастионе. Ругнувшись про себя, Керенский продолжил.

— Передайте начальнику тюрьмы, чтобы подготовили конвой и доставили сюда из Трубецкого бастиона данного человека. Я перевожу его в Кресты. И пришлите ко мне секретаря с печатной машинкой, чтобы я подготовил официальный приказ на это, печать у меня с собой.

Старший надзиратель кивнул и исчез. Через час из «Крестов» убыл конвой за Дубровиным, а к Керенскому привели другого заключенного, некоего Николая Максимовича Юскевича-Красковского.

Это был невысокий блондин с усами пшеничными цвета и голубыми, словно выцветшими, глазами. Весь его облик напоминал типичного польского шляхтича. Уже изрядно обрусевшего, заматеревшего, но по-прежнему провокационно горластого и способного идти вперед за идею, весомо подкреплённую деньгами. Был он относительно молод, лет примерно около сорока. Одет был просто, и его вполне можно было спутать с обычным небогатым горожанином или преуспевающим рабочим, из числа высококвалифицированных.

Однако это впечатление было абсолютно обманчивым. Представший перед Керенским человек был одним из организаторов боевых дружин монархистских организаций, и даже руководителем Петроградской боевой дружины «Союза русского народа». Судя по облику, он мало походил на человека, горой стоявшего за саму национальную идею русских, как нации, да и монархистами люди подобного склада становились редко.

Это особенно чувствовалось здесь, в тюрьме, где он уже успел побывать и раньше. Тогда Юскевич привлекался в качестве обвиняемого в подстрекательстве к убийству депутата Думы первого созыва экономиста Герценштейна. Так что человек этот был весьма непростой и очень, что называется, верченый. Да и его фамилия о многом говорила. С чего бы это поляку вдруг ратовать за русский народ?

Алекс Керенский настороженно рассматривал представшего перед ним человека. Юскевич, да ещё и Красковский, иэхххх. Где были глаза у этих монархистов. Ну, да ладно. В личном деле этого джентльмена, украино-польского происхождения, было много чего написано, но в основном «вода», а нужна была конкретика.

— Как себя чувствуете в тюрьме, господин Юскевич-Красковский?

— Ничего, мне не впервой! — пожал плечами тот.

— Хорошо, раз вам тут нравится, думаю, не стоит вас и беспокоить до следующего года.

— Эээ, Что?

— Я не люблю повторять в тюрьме арестованным по два раза. Раз вы всем довольны, то считаю, что вверенное мне учреждение соответствует высоким идеалам революции, а значит, нет никакого смысла выпускать на волю людей, коим здесь нравится. К тому же, вам есть, за что здесь сидеть.

— Виноват, не подумал, прошу вас, вы не так меня поняли, — сразу засуетился Юскевич. Я не виноват. Вы же многое знаете, господин Керенский.

— Виноват, не виноват, это решит специально назначенная мною комиссия. Да, я знаю достаточно много, но не всё. Возможно, вы желаете меня просветить на интересующие меня темы, а я, возможно, пришлю тюремного доктора, больно неважно вы выглядите. А с плохим здоровьем, но с хорошим доктором, можно и досрочно освободиться, чтобы начать новую жизнь.

— Что вас интересует? — вроде бы нехотя, но с плохо скрываемым нетерпением проговорил Юскевич.

— Многое, но вы должны помнить, что информация должна быть достоверной и полной. Пусть и не всё, но я могу проверить и после вашего досрочного освобождения. Я не люблю, когда мне лгут в лицо, да и товарищи по партии меня не поймут. А за обман вы снова попадёте в тюрьму, как правый реакционер. Вы же этого не хотите?

Юскевич промолчал.

— Вам нужно присоединиться к революции, и не просто присоединиться, а доказать свою преданность лично мне. И свобода, в моём лице, вас обязательно услышит.

Алекса внезапно потянуло на разглагольствования.

— Свобода всегда рисуется в виде женщины, революция тоже, но есть ещё и Фемида с завязанными глазами. И обе эти женщины прислушиваются ко мне. Фемида не видит, но зато она слышит. И уж, поверьте мне, любезный господин Юскевич тире Красковский. Я сумею шепнуть ей на ушко нужные слова, чтобы чаша весов склонилась в нужную мне сторону. И от того, что скажете вы мне и насколько честно, будет зависеть, какое я приму решение. Казнить или помиловать.

Юскевич внимательно слушал Керенского, сцепив руки в замок.

— То есть информация нужна лично вам, а не партии эсеров?

— Если вам будет так угодно, то лично мне, как представителю партии эсеров, — уточнил Керенский. — Мне поручена работа с подобным вам контингентом, — продолжал блефовать Алекс. — Революция совершилась, но это только начало пути. Партий много, как и амбиций у их лидеров. Меньшевики, кадеты, анархисты и октябристы, большевики, наконец. Все жаждут власти, все напрягают свои силы, но реальная власть будет только у нас, у эсеров. Да и ваши боевые дружины это почувствовали на своей шкуре, или я ошибаюсь?

— Нет, — нахмурился Юскевич, — не ошибаетесь, так и есть.

— А скажите, я вот смотрю на вас и не понимаю, что вас привело к черносотенцам? Слава, деньги, влияние?

— И слава, и деньги, и влияние.

— Скажите, а это ваши люди убили Михаила Герценштейна? Это же был безобиднейший человек и даже не революционер. Зачем вы его убили?

— Это не мы его убили. Это провокация. Замысловатый план некоторых заинтересованных лиц.

— Ясно. Кто дал приказ и почему тогда пострадали вы?

— Мне дали гарантии, что не посадят и не убьют. А кто дал приказ, я не знаю и знать не хочу. Это быстрая смерть, и даже на вашем уровне я бы не старался это узнать. Одно могу сказать, это были люди из боевой организации, связанной с вашими коллегами по партии. Это всё, что мне известно.

— Угу. Вот как, интересно. Допустим. У вас остались ещё связи с боевыми дружинами Петрограда?

— Остались, но мало. В основном, все боевые дружины разгромлены. Многие погибли в противостоянии с боевиками эсеров ещё раньше. Остались так, мелкие сошки, и те попрятались.

— Грустно, но мне нужны люди для проведения определённых операций. Вы сможете подыскать таковых? И, более того, готовы ли вы их возглавить?

— А для каких целей?

Керенский усмехнулся.

— Для самых разных. Мне нужны боевики, рыцари без страха и упрёка, а также готовые на всё наёмники.

— Эээ, вы имеете в виду, что вас интересует три категории?

— Мне нужны люди, готовые выполнить любой мой приказ, вплоть до ликвидации нужного мне объекта, но не только. Большего вам говорить смысла я не вижу. У вас плохая аура и провокация — это ваша вторая стихия, но мне это и нужно. Платить буду много.

Юскевич откинулся назад. Его глаза заблестели лихорадочным огнём, словно в предвкушении чего-то очень важного. Видимо, он прикидывал перспективы своего существования в новом качестве и картина, нарисованная воображением, ему явно понравилась. Было видно, что он принял для себя решение.