Алексей Птица – Керенский. Вождь революции (страница 38)
— Да, — чрезвычайно вежливо отозвался министр финансов Терещенко, — Мы не можем вот так вот просто запретить экспорт. Он и так у нас максимально снижен. Нам необходим приток валюты, фунтов и франков для поддержания нашей экономики и промышленности. Если мы перестанем экспортировать зерно, то англичане потребуют от нас компенсацию кредитов золотом.
А наш золотой запас не настолько огромен, чтобы поддержать на плаву экономику, уже изрядно подорванную затяжной войной. Кроме того, запрет на экспорт может породить весьма своеобразный отпор купеческого сословия. Хлеб будут прятать или уничтожать. Потому я бы попросил вас, Александр Фёдорович, смягчить свою риторику. Мы не можем пойти на такую авантюру. Точнее, нам не позволят это сделать англичане.
Алекс замолчал. Такого отпора он не ожидал, и союзников в этом вопросе у него не оказалось. Впрочем, дело касалось англичан, так что он был не удивлен.
— Нет, так нет, — пожал он плечами и откинулся на спинку стула. Скрывая досаду, Керенский зашуршал бумагами, лежащими перед ним в тонкой серой папке.
В это время оживился Милюков, задав неожиданный вопрос Терещенко.
— Раз мы столкнулись с финансовым вопросом в наших союзнических обязательствах, то почему господин Терещенко ничего не хочет нам сказать по вопросу ратификации итоговой резолюции Парижской экономической конференции тысяча девятьсот шестнадцатого года? Царские министры позорно провалили ратификацию, но свободная от их зловредной деятельности Россия не должна им уподобляться. Союзники настаивают на данной ратификации, не так ли, Михаил Иванович? В этом состоит наш долг.
— Да, — признал Терещенко, — У меня уже был разговор с сэром Бьюкененом и месье Жоржем Палеологом. Они оба терроризируют меня вопросами на эту тему. Но я пока не уполномочен.
— А в чём проблема? — спросил Гучков, — Они наши союзники, значит, мы должны ратифицировать соглашение и всё.
— Дело в том, — Несколько замялся Терещенко, что у меня слишком мало информации. Как бы мы ни доверяли нашим союзникам, есть небольшие сомнения в правильности безоговорочной ратификации этой резолюции.
— А в чём же дело, в чём суть её, Михаил Иванович? — спросил князь Львов.
— Суть в том, что наши союзники хотят в этом договоре обозначить единый таможенный союз после окончания войны, а также создать объединённую франко-русскую комиссию по разработке единых тарифов на русские товары. Также они просят допустить в наши порты английских и французских экспертов для контроля качества наших товаров и выработки тарифов на основании этих экспертиз. Они же будут регулировать свою ценовую политику на них.
Что касается тарифов, то они предлагают нам сделать тройную систему налогообложения. Первая — для союзников, вторая — для всех остальных стран, и третья — для стран, с которыми у России есть торговые договоры. Кроме того, они хотят преимуществ в использовании природных богатств России, а также гарантий закрепления нашего рынка для сбыта своих товаров. Это будет, в основном, касаться товаров, произведённых Францией и Англией, частично Италией. Послевоенная Германия полностью исключена из этого списка, — со вздохом закончил Терещенко, — Конкуренция будет отсутствовать.
— Германия нам враг, мы не должны торговать с ней, — запальчиво закричал Милюков, комментируя слова Терещенко.
Алекс же, с удивлением слушавший министра финансов, невольно поймал себя на очевидной мысли. Так вот оно откуда началось! И ведь всё равно добились наши союзники своего, и не один раз. Так что, нет у нас ни друзей, ни союзников. Одни партнёры. А Россия, как обычно, не тот партнёр, с которым стоит считаться.
— Давайте отложим ратификацию этого соглашения на две недели, — предложил князь Львов. — Мы сейчас не в том положении, чтобы сразу всё одобрять. Надо провести консультации с экономистами и финансистами, а также обратиться за разъяснениями к послам Англии и Франции. Надеюсь, они полностью развеют наши сомнения.
«А как же! Конечно развеют, — с ухмылкой подумал про себя Алекс, — Уж чего-чего, а развеивать и направлять англосаксы умеют, как никто». Керенский отчётливо представил, как это происходит. Неторопливая беседа, уверения в дружбе, обещания и пожимания рук, заключение договоров, которые никто не торопится выполнять. А потом холодный, если не сказать ледяной, взгляд в спину, больше похожий на контрольный выстрел из пистолета.
— Так, наше сегодняшнее заседание оказалось весьма продуктивным, — констатировал князь Львов, — Но у нас ещё не выступал господин Керенский. Видимо, остался нам на десерт, господа. Прошу вас, Александр Фёдорович!
Половина министров скривились на произнесенные слова, не считая возможным скрывать свои эмоции. Видимо, десерт оказывался несколько кислым или горьким. У каждого на это счёт было своё собственное послевкусие.
Алекс собрался, напружинился, словно кобра, готовая резко нанести удар, и начал.
— Как я уже говорил, нами будет реформирована жандармерия, в том числе и железнодорожная. А охранное отделение расформировано. Для борьбы с бандитизмом начнут создаваться специальные отряды милиции, но пока их не из кого формировать. Уже объявлена всеобщая амнистия всех осуждённых до Февральской революции и…
— А что вы будете делать с преступниками, когда они разгуляются? — перебил его Шингарёв.
Алекс замолчал, внимательно глядя на министра земледелия. Сейчас ему предстояло принять мгновенное решение: либо показать себя наглым и наивным простачком, либо наглым и решительным циником. Но нет, время умного и решительного Керенского ещё не пришло.
Он небрежно прошелестел сложенными перед собой бумагами и вытащил из тонкой стопки листок с машинописным текстом. Положив его сверху и обведя всех торжествующе-наивным взглядом, начал читать текст, напечатанный на этой бумаге.
— Господа! Передо мной лежит статья, перепечатанная с газеты «Одесские новости». Надеюсь, её текст сможет вам объяснить моё решение о всеобщей амнистии.
«Поразительные новости!» В Одессе, в кофейне «Саратов» собралось свыше сорока человек представителей разных уголовных профессий. На это собрание были делегированы тюремным комитетом лидеры уголовной среды Григорий Котовский и Арон Кицис. Во вступительной речи перед уголовным собранием Котовский сказал:
«Товарищи, мы посланы из тюремного замка с той целью, чтобы призвать вас, наших товарищей, находящихся на свободе, объединиться с нами в стремлении всемирно содействовать новому строю. Мы наблюдаем переворот не только в государственной жизни, но и в умах. Бывшие наверху — полетели вниз, бывшие в загоне, в подполье — взошли наверх».
Вслед за Котовским выступили и другие уголовные ораторы. Оратор из Петрограда подтвердил, что 75 процентов уголовных действительно хотят бросить своё ремесло, если при новом строе общество пожелает навсегда вычеркнуть их темное прошлое. И в конце статьи резолюция, прошу внимание! Принятая уголовным собранием, в котором они постановляют.
«Низвержение отжившего строя, приведшего нас к положению отщепенцев и пасынков жизни, наполняет нас надеждой на возвращение в ряды полноправных честных граждан, ещё способных принести пользу обновлённой России. Поэтому первый наш земной поклон правительству, вышедшему из народного представительства».
— Вот так вот, господа! И это не Петроград, это Одесса. Одесса-мама, как говорят уголовные. А вы спрашиваете, зачем?
Все потрясённо молчали. Алексу расхотелось рассказывать дальше о своих успехах и неудачах, потому он сразу перешёл к проблемному вопросу.
— Господа, моему министерству нужны деньги, и чем больше, тем лучше.
— Всем нужны деньги, — философски заметил Годнев, который был главой Счётной палаты, то есть государственным контролёром.
— Это несомненно. Но нам нужно защитить жизни наших граждан. Полиция практически уничтожена разгневанным народом, милиция в её нынешнем виде не в состоянии справиться со всеми возникшими проблемами. Нам необходимо формировать новые кадры, увеличивать их количество, а на это нужны деньги, иначе мы рискуем снова свалиться в анархию.
— Слышал бы вас князь Кропоткин, да матросы-кронштадтцы! — поддел Керенского министр просвещения Мануйлов, который сидел до этого всё время молча.
— А я собираюсь с ними встретиться и подискутировать, но всё никак не могу выбраться в Кронштадт, — в тон ответил ему Керенский.
— Да, туда не так просто добраться. Их Совет даже игнорирует Петросовет, — заметил Родичев, министр по делам Финляндии.
— Разберёмся! — бросил в ответ Алекс.
— Я полагаю, что Александр Фёдорович прав. Прошу вас, Михаил Иванович, выделить его министерству деньги в полном объёме, — постановил князь Львов.
— Да, — вдруг вспомнил Терещенко, — Александр Фёдорович предлагает отменить сухой закон, и я склонен поддержать его в этом. Нам не хватает денег, а также необходимо вводить новые налоги. Это чревато ещё большими и худшими потрясениями. Печатный станок мы вынуждены запустить в полной мере, но если мы введём опять государственную монополию на производство и продажу спиртного, то получим в бюджет до тридцати процентов от общего.
— Но это невозможно! — ответствовал обер-прокурор.
— Действительно, это уже чересчур, мы спаиваем народ! — добавил Мануйлов.