Алексей Плюснин – Как захочешь так и было (страница 3)
Сложностей с учёбой не было, что дало мне массу свободного времени, которое я употребил, как и положено в моём тогдашнем возрасте, на всякие глупости. К примеру, я мажорил вместе со своим закадычным другом по институту Джексоном. Мы носились по Невскому, встревали в неприятности, распрягались в ресторанах и общались с сомнительными личностями.
Мажорка, или фарцовка, были неотъемлемой частью постепенно утыкающегося в тупик советского строя. Что было причиной: бездарность руководства или проигрыш в холодной войне? В любом случае признаки загнивания были налицо, и фарцовка – один из них. В Ленинграде это был целый мир со своими героями и легендами. Мир, который до сих пор ждёт своего бытописателя. В мажорах и фарцовщиках как нельзя ярче прослеживались процессы, проходившие в стране. И в то же время в этом была какая-то романтика, что-то от «Пикника на обочине» Стругацких, который так потряс меня когда-то. По крайней мере, для меня это было так. В этих людях – конечно, очень разных, подчас весьма неприятных и даже опасных – было что-то интригующее и зовущее, как в пиратах. Дима Чангли, Крендель, Фека – эти имена до сих пор несут для меня ореол романтичности. И я до сих пор поддерживаю отношения с некоторыми из них.
На самом деле всё было весьма прозаично, а порой и стрёмно. И хотя мы не тусили с уголовными элементами, а просто валяли дурака, перспектива быть пойманными и, следовательно, выставленными из института, мало привлекала. К лету я решил перебраться в столицу, и тут заканчивается одна жизнь и начинается другая.
Памир
Летом 1978 года отец взял меня с собой в альплагерь. Может быть, он хотел побыть папой, ведь после развода родителей виделись мы мало, у него была семья, где уже подрастал мой младший брат Михаил. А может, меня просто было некуда деть летом – мама работала в поле, и сидеть со мной в Белоострове было некому. Как бы то ни было, но благодаря той или иной причине я отправился в самое яркое путешествие моего детства.
Я вырос на книгах. Дома была большая библиотека, а если чего-то не было, то я отправлялся в районную, имени Маршака, расположенную на углу Бассейной и Гастелло, рядом с домом, в котором жил Цой, и читал там. Помню, как издавались одна за другой книги Волкова, и я поглощал их по мере появления в читальном зале. За ними была очередь, и иногда приходилось по нескольку недель ждать, пока очередное приключение Элли попадало тебе в руки. Так было до того момента, как Волков ударился в уже совсем космическую эзотерику.
В сферу моих интересов входила приключенческая и историческая литература. Собрания сочинений Майн Рида, Стивенсона, Конан Дойла и Жюля Верна были прочитаны от вступления первого тома до заключения последнего. Ну разве что я пропускал письма и издательские статьи. Разумеется, среди прочего любимой была и романтическая литература молодой Советской Республики. Помню, как завораживала меня атмосфера зимней тайги в «Чуке и Геке».
Гайдар вообще остался одним из самых любимых моих писателей. Даже многочисленные разоблачения и обвинения, обрушившиеся на его имя после формального развала Союза, не смогли затушить это чувство. Именно книги и их герои создали во мне ту систему ориентиров, согласно которой я живу. Именно с воображаемым мнением Павки или Мальчиша, Тома или Натти я всегда пытался соотнести собственные решения и поступки. Однажды моя почти слепая бабушка Зоя, мать моей матери, альпинистка и горнолыжница, пламенная коммунистка, в честь которой я назвал свою младшую дочь, сказала мне, тогда ещё ребёнку, что нужно жить так, как будто за тобой с неба всегда смотрит кто-то и оценивает то, как ты поступаешь. И нет-нет, да и всплывает у меня из глубин подсознания эта мысль о смотрящем за мной…
Как бы то ни было, а я со свойственной мне дотошностью и энергией читал всю приключенческую литературу, до которой мог добраться. Среди прочего мне попалась книга с загадочным названием «Джура». В ней описывались революционные события тридцатых годов в горах Памира и Афганистана, когда Советская Армия обращала в коммунизм местное население, а население всячески этому сопротивлялось, примерно так же, как и в русской деревне. И те и другие жили при феодализме. Только если у нас в процессе коллективизации были выявлены кулаки, то на Памире врагами новых процессов стали басмачи. Все эти бывшие баи и ханы – все те, кому новое время было поперёк горла. Один из самых моих любимых фильмов «Офицеры» начинается событиями того времени, происходящими в тех же местах. Вот именно туда я и отправился с отцом летом 1978-го, за год до войны в Афганистане. Отец ехал туда начальником альпинистского лагеря «Высотник».
Я вылетел из Москвы с военного аэродрома на Ил-18, в сопровождении друга отца, тоже альпиниста, дяди Саши Карасёва и моего сверстника Сени. Сеня был сыном ещё одного папиного друга, дяди Алика Гутмана по прозвищу Беня. За пристрастие к рисованию папа в шутку называл его Мольберт Рафаэлевич Ван Гутман-Бенюа. Вместе с нами летела группа московских альпинистов. Они собирались штурмовать Пик Коммунизма*, высшую точку Советского Союза. Отец улетел на пару недель раньше в город Ош, чтобы подготовить снаряжение и прочее необходимое для экспедиции на местной базе, откуда мы с ним должны были повезти это все на грузовике в глубь гор.
Самолёт летел по маршруту Москва – Ленинабад – Фергана. Чтобы попасть в Ферганскую долину, он должен был перелететь через один из хребтов западного Тянь-Шаня. Это означало, что придётся подняться выше восьми километров. Для транспортного «Ил-18» это было равносильно покорению Эвереста. Когда давление в так называемом салоне начало падать, пилоты пригласили пассажиров в помещение перед рубкой. Туда все и набились как сельди в бочке. Большинство получило кислородные маски. Но не мы – два единственных ребёнка среди пассажиров остались без масок. На посадке в Ленинабаде, где самолёт дозаправлялся, а мы могли передохнуть, я отполз метров на сто по траве и просто лежал.
Фергана встретила нас ярким солнцем и тридцатипятиградусной жарой. До отхода автобуса в Ош было несколько часов, и мы успели искупаться в местном городском бассейне, который скорее напоминал пруд, и съесть по мороженому, жирному и жёлтому, как маргарин. Дорога была длинная и монотонная. Выгоревший на солнце ландшафт, ослы, арыки вдоль шоссе и силуэты гор где-то вдали.
Отец ждал нас у ворот базы общества «Буревестник». Ош оказался тише и меньше Ферганы, горы заметно приблизились. В центре города, как и в Фергане, был водоём – Комсомольское озеро, на берегу которого стояла база. Тут же было широкое устье обмелевшей летом реки Акбуры, что несёт воды с Алайского хребта, второй ступени Памира. Первая же ступень – это Ферганская долина, в восточном углу которой и расположен древнейший город Ош. За три тысячи лет существования он видел и Чингисхана, и Тимура, и правителей Кокандского каганата, и чиновников Российской империи. В 1978-м он входил в состав Киргизской ССР.
Мы прожили в Оше незабываемую неделю. В один день мы были на «Травиате» в постановке местного театра оперы и балета, где арию отца Жермона исполнял какой-то киргизский певец, а Виолетту – дама весьма серьёзных размеров и возраста. Представляете, Ошский театр оперы и балета! Правда, «Даму с камелиями» я не читал, несмотря на то что автор – сын моего любимого писателя детства Александра Дюма. В другой день отец повёл меня на обед к водителю альплагеря, русскому мужику, женатому на местной. Там я впервые увидел мусульманский уклад жизни. Мужчины, включая меня, сидели на ковре вокруг огромного блюда с пловом из мяса кутаса, памирского яка. Причём мясо было в отдельной миске, а на блюде лежала гора душистого желтоватого риса. Ели руками. Тут надо уметь сложить ладонь лодочкой, убрав большой палец внутрь и выталкивая им горстку риса, забранную ладонью как ковшом, прямо в рот. Особым знаком уважения считалось покормить соседа. Плов был обжигающе горячим и неимоверно вкусным. Женщины появлялись в комнате из женской половины, ставили что-то на стол, забирали использованную посуду и возвращались к себе. Не знаю, хорошо ли мы вымыли перед этим руки, но отца на следующий день пронесло.
Почти все свободное время, пока отец занимался подготовкой к экспедиции, я проводил на пруду, гордо называемым Комсомольским озером. Я человек контактный, для меня никогда не было проблемой найти язык с самыми разными людьми, будь то военные или милиция, бандиты или жители других стран. Я легко и с удовольствием передразниваю, и это помогает мне лучше понять других и вести себя соответственно.
Я мгновенно нашёл себе компанию местных подростков примерно моего возраста. Это были, в основном, русские ребята. Несмотря на единую идеологию, которая, кстати, очень многого добилась именно в плане содружества разных народов, публика в Оше резко делилась на киргизов с узбеками и русских. Всё, конечно, было спокойно и мирно, но разделение существовало. И скрытая вражда тоже. Она иногда проявлялась в стычках нашей компании с местными, которых русские мальчишки называли чертями. Те были, на самом деле, вполне мирными людьми, так что практически всегда заводилами была наша русская компания. Обычно дальше громких слов дело не шло.