Алексей Плюснин – Как захочешь так и было (страница 2)
Читал я много и запоем, как делаю почти всё, чем увлекаюсь. Я мог, не отрываясь, прочитать понравившуюся книгу за сутки. Я весьма досконально проштудировал детско-юношескую литературу. Конан Дойл, Стивенсон и Майн Рид, Гайдар и Беляев, Джеймс Кервуд и Джек Лондон. Мне были симпатичны индейцы, и я, закончив полное собрание сочинений Фенимора Купера, принялся за все остальное по теме – от Карла Мая до Джона Теннера. Долгое время я был увлечен фантастикой. Уже позже, учась в Москве в институте, мы даже организовали что-то типа конкурса на написание лучшего научно-фантастического рассказа. Я занял первое место, так как был единственным, кто что-то написал. Кроме фантастики, я тяготел к историческим романам. Отец открыл мне этот замечательный мир, как и вообще мир литературы, когда читал на ночь «Остров сокровищ» и «Спартака». Я тоже читал всем своим детям, но их пристрастить к печатной книге уже не удалось.
Нынешнее поколение получает информацию другими способами. С ней та же история, что и с пищей – собственно, информация, это та же пища, и с ней надо обращаться грамотно, чтобы избежать ожирения или других болезней. Будучи производной от кибернетической революции, революция информационная настолько быстро и кардинально изменила всё вокруг, что нашему организму требуется какое-то время, чтобы привыкнуть к новым видам информации и способам её получения. И пока мы не привыкли, нас будет колбасить. Я считаю, что бо́льшая часть сегодняшнего напряжения в мире, особенно в области коммуникации, связана именно с тем, что людей просто клинит из-за неспособности правильно принимать обрушившийся на них информационный поток.
Летом компания детей «Красной спицы» частенько жила на даче у дяди Миши Семенова, отчима Димки Миронова, в Сосново, в вечно недостроенном доме прямо на берегу озера. Здесь мы охотились с подводным ружьем, катались на виндсерфинге и ходили в соседние пионерлагеря на танцы и баскетбольную площадку. А однажды даже приняли участие в своеобразной охоте на кабана, которого сбил машиной один знакомый. Кабан с перебитыми передними ногами и скошенной мордой отполз довольно далеко от дороги. Мы вызвались его добить и привезти домой. Это оказалось совсем не просто, и мне неприятно это вспоминать до сих пор. Кабанье мясо оказалось жестким и пахучим. Но оставить его на съедение мелким хищникам было бы, наверное, более жестоко – шансов выжить у зверя с такими травмами не было.
Ещё одним регулярным мероприятием, в котором участвовала вся «Спица» и примкнувшие к ним, была и остаётся «Трапеция». Ровно пятьдесят лет назад компания из нескольких молодых ребят обнаружила в ленинградской области замечательное озеро, входящее в систему Семиозерья, что на пути в Приморск возле Полян. Озеро было небольшое, с крутыми поросшими соснами берегами. На ближнем к дороге берегу обрыв был совсем крутой, и кто-то предложил повесить между двух сосен на длинных веревках перекладину, чтобы, качнувшись на ней с берега, можно было прыгнуть в воду, как с тарзанки. И с тех пор каждый год девятого мая, в День Победы, толпа народу едет на Голубые озера на прыжки с трапеции. На выходе высота перекладины составляет иногда до десяти метров. Прыжок с кача с такой высоты, да ещё в ледяную воду, – это, я вам доложу, испытание на мужество. Брякнуться можно очень серьезно, чему я был свидетелем не раз. Но, удивительно, всегда обходится лёгким испугом. За пятьдесят лет это мероприятие переросло междусобойчик, и в наиболее активные годы там собиралось до двухсот человек, включая иностранцев и москвичей. Самое удивительное, что, даже достигнув таких масштабов, «Трапеция» не переставала быть по-семейному теплой и дружественной ко всем. Ее бессменным инициатором и лидером стал брат Любы Мясниковой дядя Леха, или Леонид Петрович Романков, в недавнем депутат Госдумы и человек, который много раз помогал мне и моим проектам. Мои друзья музыканты тоже изредка появлялись на «Трапеции», но постоянными участниками так и остаются те люди, которые ее начинали. И это очень правильно, я считаю.
В середине семидесятых мы переехали, но совсем рядом, на угол Бассейной и Витебского. Это событие ознаменовало конец детства и начало юности. У меня появились новые знакомые и новые интересы. Я все больше увлекался музыкой. Появились первые записи. Магнитофона у меня тогда ещё не было. Мы жили небогато, и когда мама наконец решила подарить мне его, у всех моих друзей уже были либо «Нота», либо «Комета». Маме удалось купить магнитофон лишь со второй попытки, так как в тот день, когда она впервые поехала его покупать, у нее в автобусе вытащили кошелек. Карманники, которые регулярно «щипали» пассажиров на маршрутах от угла Космонавтов и Бассейной до метро «Парк Победы», складывали пустые кошельки – бумажников тогда не было – в щель в столбе освещения рядом с остановкой. Я знал это место с детства, случайно наткнувшись на него, бесцельного слоняясь по улице. Маминого кошелька там не оказалось.
Со второй попытки у меня все же появился новенький «Маяк-203». Первую запись на него я сделал с пластинок сына подружки моей мамы, моряка дальнего плавания: сборник «The Beatles 1967–1970», «Houses of the Holy» Led Zeppelin и «Sabbath Bloody Sabbath» Black Sabbath. Это были бесценные первые записи с пластинок – обычно можно было купить за два-три рубля копию с копии. На мой четырнадцатый день рождения Андрюха Белле, с которым мы катались на лыжах в детстве и чья мама входила в пресловутую «Красную спицу», подарил мне пленку с двумя альбомами Pink Floyd – «The Dark Side of the Мoon» и «Wish You Were Here». Я был в шоке.
В результате тусняка с записями музыки я познакомился с двумя парнями. Леха Рыбин учился в школе, расположенной во дворе моего дома, а Витя Красиков жил в соседнем доме, и его папа был учителем физкультуры в этой школе. Шел 1978 год. В нашем районе ещё не было никаких ансамблей, но ситуация уже зрела. Помню, что Рыба играл дома у брата с сестрой, близнецов. Они жили в соседней девятиэтажке и гуляли с большой овчаркой. Их группа называлась «Черное зеркало», и они играли без ударных. Но уже записывались, Рыба ставил мне запись. Он потряс меня, когда спел начало из «Supper’s ready» во время прогулки. С ним я начал меняться пластинками и впервые приехал в клуб на улице Римского-Корсакова.
У Вити Красикова я не только впервые увидел и услышал Хендрикса, Заппу и Сантану, но и встретил одного из «битников». Так называла себя группа подростков из нашего района. Они причудливо одевались, странно стриглись и всячески валяли дурака. Тогда я не знал, что круги расходятся от квартиры в доме по проспекту Космонавтов, где жил мальчик по имени Андрей Панов. Его папа и мама, оба работники искусств, привозили сыну из загранкомандировок пластинки и журналы. Плакаты из журналов удалялись, и с них ещё один член компании, Витя Цой, рисовал копии, которые потом загоняли по трёхе у магазина «Юный техник» на Краснопутиловской улице, где была толкучка. Всего этого я тогда не знал. Но о битниках слышал. И знал, что Красиков с ними связан. Однажды, когда мы с Витей слушали пластинки у него дома на последнем этаже хрущевской пятиэтажки, в дверь раздался звонок. К сожалению, первым к ней подошел папа Вити, высокий спортивный мужик в вечном динамовском костюме. На лестничной площадке стоял один из битников по кличке Хуа Го Фэн, или просто Хуа. Не знаю почему, но среди наших панков популярны почему-то китайские и прочие имена с политическим подтекстом. Хуа Го Фэн, Пиночет, Ким Ир Сен – многовато для просто совпадения. Так вот, Хуа был одет следующим образом: на нем были тренировочные штаны, вывернутые наизнанку, с болтающимися штрипками, а сверху старый потрёпанный фрак на голое тело. «А Витя дома?» – успели услышать мы с Витей, как послышался стук бегущих вниз по лестнице ног и крики Витькиного папаши.
В девятый класс я перешел в другую школу. Если раньше я учился на улице Фрунзе и туда ходил пешком, то теперь мне приходилось ездить на троллейбусе к Московским воротам. Старшие классы очень отличались от всех предыдущих лет школы. Плюс к этому полностью сменились люди, которые окружали меня половину жизни. Сменились учителя, снова изменились интересы. Это сладостное и горькое время первой любви и первого поцелуя, первой печали и грусти… «Вам и не снилось» с Никитой Михайловским и «В моей смерти прошу винить Клаву К.», пожалуй, максимально точно передают настроение этого возраста. Помню, что жизнь казалась невыносимой после просмотра «Клавы К.». Хотелось немедленно такого же. Без этого просто было нельзя жить. Я познакомился с исполнителями главных ролей и влюбился… в никого – я был в состоянии перманентной влюблённости, но предмета этой влюблённости не существовало. Мне было нестерпимо больно и приятно одновременно. Это было ощущение приближающейся любви, и однажды она пришла.
Как и первая моя школа на Фрунзе, эта была физико-математическая. Уходя из первой после 8-го класса, я надеялся попасть в 45-й интернат. Это была самая престижная физматшкола в городе, из которой был прямой ход в университет. После нее котировалась 30-я школа на Ваське, где учился Боря Гребенщиков, и 239-я на Кирочной, тогда улице Петра Лаврова, рядом с кинотеатром «Спартак». Я подавал надежды. Думаю, отец хотел, чтобы я пошёл по его стопам. В десятом классе я занял призовое место на городской олимпиаде по физике, что не помешало мне иметь в аттестате «тройку». Дело было в конфликте с учителем. Михаил Израилевич Шпиченецкий учил нас физике методом Шаталова. Это когда вы составляете на уроке конспект разноцветными ручками, а на следующем уроке пишите его наизусть. Ошибаетесь – и пересдаёте в свободное время. Когда он влепил мне три балла на экзамене, учителя были так возмущены, что наша классная, химичка, поставила мне «пять», хотя как раз химию я не любил и знал не больше чем на «три». С переходом в более престижную школу не вышло, и в результате после окончания я поступил в ЛЭТИ, правда на кафедру Жореса Ивановича Алфёрова, академика и директора физико-технического института имени Иоффе. Там я проучился год, пока не перевёлся в Москву. Моя мама, геолог по профессии, внезапно отправилась работать в Монголию, предварительно переехав в Москву. Я остался на один год у отца.