Алексей Пехов – Птицелов (страница 5)

А ещё, и это следует отметить, встретивший нас что при жизни, что сейчас, был довольно крупным человеком, настоящим великаном, выигрывая в этом Громиле и Ларченкову. Что и не удивительно, особенно если знать, кто перед тобой.

– Так-так-так, – тон у него был удивительно весёлый. – Неужели я узнаю вести о моём любимом городе? Давно ты не приходил, Раус.

– Здравствуй, Морхельнкригер, – я пожал здоровенную широкую лапу, затем крякнул, когда он притянул меня к себе, обнял целой рукой, подавшись вперёд. – Тише, дери тебя совы! Раздавишь, медведь!

Спор я не боялся. Колония Морхельнкригера безвредна и распространяется только грибницей. Иначе и без того редкие посетители давно бы исчезли.

Он хохотнул, саданул меня по плечу (я аж присел), шлем с прорезями повернулся в сторону гостьи:

– Ты нашёл сокровище? Кто эта прекрасная пташка?

– Позволь представить тебе юную ритессу Элфи Люнгенкраут.

– Очарован, ритесса, – Морхельнкригер коснулся губами её руки, жадно поглощая глазами.

– Взаимно, риттер, – девчонка держалась с достоинством и старалась не удивляться.

– Она твоя копия. Или… – он нахмурился, догадываясь. – Рейна?

– Рейна.

– Что же, – его взгляд потеплел. – Значит ты не остался одинок. Хорошо. Хотя, конечно, дери тебя совы, ни словом не обмолвился за годы. Но я рад, что в вашем роду наконец-то расцвёл прекрасный цветок. Давно пора. Фрок знает о ней?

– Как ты думаешь, от неё можно скрыть подобное?

Мы оба усмехнулись.

– Вы знакомы с Фрок? – удивилась Элфи.

Морхельнкригер наградил меня укоряющим взглядом:

– По меньшей мере оскорбительно, что ты ни словом не обмолвился обо мне. Конечно же я знаком с Фрок, юная ритесса. Когда-то я учил её, а потом она привела ко мне сына, а тот своего сына, а тот брата.

– Учил Фрок? Она приходила в Ил?

– В молодости, – сказал я. – И ей тут не понравилось. А потом привела отца, сочтя, что негоже оставить его без знаний. Полагаю, она корит себя за это до сих пор, ибо понятно, к чему всё привело.

– Её вины в гибели Аберхта нет, – не согласился Морхельнкригер. – Ил забрал твоего отца, как когда-то забрал Когтеточку. Такое, к сожалению, случается. Меня он тоже забрал.

– Ты жив, – на всякий случай напомнил я человеку, который в юности учил меня. – И Ил тут не причём. Тебя отравил Отец Табунов.

Элфи округлила глаза, а грибной рыцарь едва заметно пожал открытым плечом:

– Кто бы ни был следствием, всё упирается в причину – Ил. И не важно, как я вдохнул споры. Сам или мне их подкинули по злому умыслу.

– Постойте! – Элфи за разъяснениями повернулась ко мне. – Твой знакомый что? Светозарный, раз он видел Отца Табунов, погибшего так давно?!

Морхельнкригер расхохотался и шляпки грибов колонии замерцали, переливаясь светом от бордового до светло-сиреневого.

– Светозарный?! Ох, юная душа! Светозарный! Нет. Я хоть и уродлив теперь, но не принадлежу к этому племени. У меня никогда не было таких способностей к магии, в отличие от твоего славного предка, – и продолжил, забавляясь: – Да, мы были знакомы со Штефаном Хонишблумом. Во время восстания я стал его телохранителем и другом. И был вместе с ним до тех пор, пока не приключилась эта неприятность, изменившая меня.

– Верный неподкупный рыцарь, – негромко сказал я, глядя в глаза, блеснувшие в прорези шлема. – Он не раз и не два спасал Когтеточке жизнь, защищая, закрывая собой, сражаясь с его врагами. Перед тобой один из Храбрых людей. Точнее последний из живых Храбрых людей.

Мне тоже когда-то было тяжело осознать, что я говорю с человеком, жившим в эпоху освобождения от Птиц, освоения Ила и сражения между Светозарными. И если этого мало, то вот ещё – довольно странно знать, что он служил, охранял и делил одну судьбу с основателем моего рода, героем, ставшим легендой.

– Всё так, – в его голосе теперь слышалась печаль. – Когда-то я поклялся ему отдать свою жизнь, чтобы он смог совершить предначертанное. А ещё заботиться и помогать его семье, если Одноликая заберёт его удачу. Слово, данное тогда, всё ещё крепко, пусть и могу исполнить малое. Поэтому я всё ещё служу его потомкам и жду. Жду и буду ждать до скончания веков, пока Сытый Птах не уронит луну на наш мир и пока вы сможете приходить ко мне. Моя верность нерушима.

– Как звали тебя прежде? – спросила Элфи. – До того, как ты стал Грибным рыцарем? У Когтеточки было несколько верных друзей, слуг, воинов. Какой из них ты?

– Все мы погибли в Иле. По разным причинам. Так ли важны прошлые имена, юная ритесса?

– Он не любит вспоминать.

– Не люблю, – согласился со мной Морхельнкригер. – Воспоминания шепчут мне лишь о неудачах. И нарушенной клятве. Ибо, заразившись, я оставил своего господина, ушёл умирать в погибшую церковь, но Рут распорядилась иначе. Я влачу жизнь под вечным месяцем, а мой риттер давно мёртв, исчезнув в этих пространствах. Но если это так важно для гостьи, то меня знали как Дитрид. Дитрид Зелёный щит.

Элфи присела в реверансе и ни соломенный плащ, ни мужской камзол не скрыли изящества её движения:

– Для меня честь.

– И всё же мое имя ничего не говорит тебе, – усмешка у него была кривой, но не злой. Понимающей, как устроен мир. – Да, юная ритесса, такова правда жизни: даже дети знают имена чудовищ, но мало кому интересны добрые рыцари. Когтеточка скорее исключение из правил, ибо память человеческая коротка и лишь ужасные вещи в ней задерживаются на годы. Но я нисколько не печалюсь этому и даже рад, что скромного рыцаря в Айурэ помнит только угасающий род его несчастного господина.

– Не скромничай, Морхельнкригер. Не в честь ли тебя назвали Зелёную ветвь магии?

– Просто насмешка юной Ваэлинт Тегадэ, – отмахнулся он и пояснил для Элфи. – Мой щит был зелёного цвета, и я закрыл им Когтеточку от атаки Птицы, в битве на склонах Курганов Рут. О, он был так надёжен, мой щит: выдержал страшный удар когтей, стерпел колдовство, дал выжить и мне и господину. И тогда Ваэлинт решила, что защитная ветвь колдовства обязательно должна стать Зелёной. «Ничто так не защитит, как железяка Дитрида», смеясь, сказала она. Как же Ваэлинт была красива…

В его голосе послышалась тоска о прошлом. Я впервые слышал от него об Осеннем Костре. Элфи внезапно подошла, коснулась его руки, отчего он замер, переведя на неё удивлённый взгляд:

– Никому из нас не дано понять, что ты потерял и что видел. Я могу лишь сожалеть вместе с тобой.

Он осторожно, подушечками пальцев, коснулся платинового локона, выбившегося из-под её треуголки:

– Ты так добра, юная ритесса. Тебе не стоило приходить в Ил. Он пожирает доброту, точно голодный дикий пёс новорожденных крольчат. Зачем ты это делаешь с ней, Раус? Вручаешь такую тяжёлую ношу.

Я мог бы объяснить «зачем». Но он бы не понял, если бы узнал правду. Так что сказал лишь четверть от полноты истины.

– Потому что, если меня не станет, она всё равно придёт сюда. Ил призовёт. Ты знаешь, как это было с моим предком. И со всеми остальными.

Он в ответ лишь кивнул.

– А если она придёт сама, начнёт исследовать уголки, искать истину, быть может, стремиться к Гнезду… – я развёл руками, давая им, внимательно слушавшим меня, самим вообразить, что тогда случится.

– Ради этого ты пришёл? Или есть и другая причина? – он прищурил глаза. – Я чувствую, что у тебя на душе сова точит когти.

Да. И она уже оставила борозду. Воронку. Пропасть, залитую водой Эрвенорд, в которой навсегда сгинула Оделия.

– Кое-что случилось в Айурэ. Мне интересно, что ты об этом думаешь.

– С удовольствием выслушаю. Что-нибудь удалось принести? – с надеждой спросил он.

Я извлек из сумки обмотанную в несколько тряпок пузатую бутылку креплёного вина. Столь крепкого, что оценить его мог только Амбруаз. Повезло, что за время пути через Ил она всё-таки не разбилась. Порой такое случалось и Морхельнкригер оставался без подарка.

– Хо-хо! – он ловко схватил бутылку, затем вернул мне. – Не мог бы ты, мой друг…

Я сломал сургуч, вытащил пробку, ибо он, со своей силищей и одной рукой, был способен только отломить горлышко.

Затем хозяин надолго присосался к ней, так, что большой острый кадык судорожно дёргался после каждого глотка.

– Остановись! – смеясь, сказал я ему. – Она закончится через несколько секунд.

Он перевёл дух, счастливо улыбнулся и грибы вокруг начали медленно разгораться лимонно-жёлтым цветом.

– Хорошо! – пророкотал телохранитель Когтеточки. – Почти, как в молодости. Только виноград за века изменился. Стал слаще. Рассказывай, мой друг. Присаживайся, юная ритесса.

Он указал ей на торчащую из стены старую шляпку огромного гриба, которую можно было использовать, точно лавку. Элфи сбросила плащ, села, отстегнула с пояса флягу с водой, напилась.

И я начал рассказ о том, как нашёл Оделию и о том, как её потерял. Морхельнкригер забыл о вине, свет в его берлоге потускнел, стал каким-то болезненно-тревожным.

Неуютным.

– Ну что же, – проронил слушатель, когда история, в которой я упустил некоторые особо щекотливые моменты, подошла к концу. – Ну… что же.

Человек, изуродованный грибами, с сочувствием вздохнул:

– Мне бы её храбрость. Жалко девочку, пускай я и не стал её учить, когда Рейн привёл свою избранницу.

Я никогда не спрашивал, почему он тогда отказал на просьбу Рейна. Не стал спрашивать и сейчас. Грибной рыцарь, всё ещё не веря, покачал головой: