Алексей Пантелеев – Повести и рассказы (страница 194)
— Яблоко, Иринушка! Яблоко, а не тыблоко!
Она удивилась и говорит:
— Яблоко? Так, значит, это буква «я»?
Я уже хотел сказать: «Ну, конечно, «я». А потом спохватился и думаю: «Нет, голубушка. Знаем мы вас. Если скажу «я» — значит, опять пошло-поехало? Нет, уж сейчас мы на эту удочку не попадемся».
И я сказал:
— Да, правильно. Это буква «ты».
Конечно, не очень-то хорошо говорить неправду. Даже очень нехорошо говорить неправду. Но что же поделаешь? Если бы я сказал «я», а не «ты», кто знает, чем бы все это кончилось. И, может быть, бедная Иринушка так всю жизнь и говорила бы — вместо «яблоко» — тыблоко, вместо «ярмарка» — тырмарка, вместо «якорь» — тыкорь и вместо «язык» — тызык. А Иринушка, слава богу, выросла уже большая, выговаривает все буквы правильно, как полагается, и пишет мне письма без одной ошибки.
Л. ПАНТЕЛЕЕВ
«Карабкаюсь я на эту горку и вдруг вижу: навстречу мне с горки — конный разъезд.
Сразу я догадался, что это за разъезд. Блеснули на солнце погоны…»
Прошло, наверно, уже больше двадцати лет с тех пор, как я первый раз в жизни читал «Пакет» Л. Пантелеева, но и сейчас я отчетливо помню то чувство, с которым прочел эти строки впервые.
Помню, как похолодели руки и сердце упало куда-то вниз. Это чувство было вызвано одним только словом — «погоны». Погоны — это значило белые, враги.
В то время, когда людям моего поколения — тем, кому сейчас немногим меньше или немногим больше тридцати, — было восемь, десять, двенадцать лет, еще свежа была память о грозной поре революции и гражданской войны, мы любили повторять ее необычные, суровые слова: «ревком», «реввоенсовет», «ревтрибунал». Мы и в глаза не видали ревкомов и ревтрибуналов. Но слова эти еще жили, они не ушли в прошлое, не стали историей, мы слышали их от отцов, и они были так же понятны нам, как само слово «революция», как ежедневно употреблявшиеся слова «коминтерн» и «совнарком».
Нам было понятно главное: мир делится на красных и белых. Красные — это наши, свои. Белые — враги: царь и буржуи.
С пересохшим ртом, глотая слезы, мы смотрели на экран, где Чапаев в расстегнутой белой рубахе пел грустную песню: «Ты не вейся, черный ворон, над моею головой». Мы знали, что уже недалек тот час, когда раненого Чапая захлестнут тяжелые волны Урала. Но мы знали, что красные все равно победят.
Мы играли в красных и белых.
Мы пели песни о том, что в степи под Херсоном высокие травы и что десять оставшихся гранат — не пустяк. О мальчишке — любимце отряда, которого друзья называли Орленком, а враги — Орлом. О комсомольце, который, умирая, просил вороного коня передать товарищам, что он честно погиб за рабочих. О том, что мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути.
Это были хорошие песни. Мы любили в них даже то, что все они были чем-то похожи одна на другую.
Мы любили книги, которые были продолжением наших игр и наших песен.
«Чапаев» Фурманова, «Метелица» Фадеева, «Школа» Гайдара, «Я сын трудового народа» Катаева, «Пакет» Пантелеева. Мы читали их по многу раз, знали чуть ли не наизусть и все-таки перечитывали снова и снова.
Прошли годы. Вчерашние мальчишки и девчонки, зачитывавшиеся «Школой» и «Пакетом», в последний раз спели на выпускных вечерах песню о бронепоезде, который стоял на запасном пути. Дома их ждали повестки из военкоматов. Началась война. Поколению первых читателей этих книг довелось принять на себя самый страшный ее удар. Это было беззаветное и самоотверженное поколение, и во многом книгам, прочитанным в детстве, оно обязано тем, что было таким…
Не все было легко и радостно в этих книгах.
Редкая из них, веселая поначалу, не оказывалась потом суровой, а в чём-то и печальной.
Погибал Чапаев, тонул, захлебывался в волнах холодного Урала. Погибал Чубук, расстрелянный белыми, и не вернуть было Борису Горикову этого дня, не поправить свою страшную ошибку, не объяснить Чубуку, что он не предатель, во всю жизнь не забыть его предсмертного плевка. Погибал веселый, ловкий, бесстрашный разведчик Метелица.
Это были честные и мужественные книги. Не для того писались они, чтобы приукрасить жизнь, изобразить ее легкой и праздничной.
Эти книги не учили нас, как надо поступать в каждом отдельном случае. Да и разве есть на свете книги, которые могут этому научить? Но если мы поступали так, как нужно было поступать, если мы научились отличать правду от лжи, если мы умели выбирать для себя, пусть не самый легкий, зато самый правильный путь, то это потому, что были в нашем детстве главные слова — «революция», «интернационал» — были те, а не другие песни, были знамена и пионерские костры, и еще потому, что были они, эти книги.
Л. Пантелеев принадлежит к тому поколению советских писателей, которое называют обычно поколением революции.
«Обыкновенная биография в необыкновенное время» — так называл Аркадий Гайдар свою автобиографическую повесть «Школа».
С неменьшим основанием так же мог бы назвать и Л. Пантелеев книгу о начале своего жизненного пути, хотя оно ничем не напоминало тревожную, боевую юность Гайдара.
В восемь лет он носил матросские блузки, читал «Задушевное слово», грубил гувернанткам, учил закон божий, ездил с мамашей в гости, целовал ручки у тетушек и боялся городовых.
В тринадцать лет он — беспризорный, промышляющий мелким жульничеством и мечтающий о профессии налетчика.
В девятнадцать — профессиональный писатель, автор книги, переведенной на многие европейские языки.
Все эти превращения вовсе не были цепью удивительных и необыкновенных случайностей, игрой переменчивой и прихотливой судьбы. Как и у Гайдара, по-настоящему необыкновенным в биографии Л. Пантелеева было только одно — время.
Л. Пантелеев (Алексей Иванович Еремеев) родился в 1908 году в Петербурге.
Его отец, драгунский офицер, вышедший в отставку в чине корнета, происходил из старообрядческой купеческой семьи.
Это был человек незаурядной и трагической судьбы. Вопреки воле родителей и семейным традициям, он поступил в юнкерское училище, блестяще окончил его. За боевые заслуги во время русско-японской войны он получил орден «Владимира с мечами», что делало его дворянином. Перед ним открывался заманчивый путь: слава, карьера, деньги, чины… Но после госпиталя (при исполнении боевого задания он был ранен) он неожиданно решил выйти в отставку. Немалую роль в этом сыграла появившаяся повесть Куприна «Поединок» и то тягостное, жуткое впечатление, которое произвела она на воображение молодого офицера.
Выйдя в отставку, он занялся тем делом, которым занимались его отец и дед и от которого ему так и не удалось убежать: стал торговать дровами и барочным лесом. Сознание, что жизнь его разбита, уже не покидало его. Он начал пить. Характер его стал портиться.
Мальчик рос в обстановке постоянных кутежей и попоек, неизменно заканчивающихся скандалами. Очень часто просыпался он среди ночи от грохота, громкого смеха, пьяных выкриков отца и материнских слез.
Будущий писатель научился читать очень рано, лет четырех.
В первой книжке, которую он прочитал, некоторые слова отец заботливо затушевал чернилами, но так как мальчик был любопытен, он разглядел проступавшие сквозь чернила печатные буквы. Зачеркнутые слова были — «дурак» и «дура» — самые деликатные слова, которые употреблял отец, когда бывал пьян.
Рано проявился у него острый интерес не только к чтению, но и к языку, к слову, даже к отдельным звукам языка. Лет в шесть-семь он уже одолевал близких — взрослых и сверстников своих — вопросами: какого цвета им кажется буква «О» или буква «М»?
Тайком он проглатывал почти все книги, которые читала мать. Так, в восемь-девять лет он познакомился с Мопассаном, знал книги русских классиков. Читал много, запоем. Брат и сестра за глаза называли его «Книжный шкаф».
Мать будущего писателя была женщиной одаренной. Она много читала, была музыкальна. Когда умер отец, она, чтобы поддержать семью, стала давать уроки музыки.
Во время гражданской войны, когда в стране были голод и разруха, она с тремя детьми переезжала из города в город в поисках работы и хлеба. Об этом периоде своей жизни, о том, как он отбился от семьи и стал беспризорником, писатель рассказал впоследствии в своей автобиографической повести «Ленька Пантелеев».
После нескольких лет скитаний тринадцатилетним мальчишкой Л. Пантелеев попал в школу социально-трудового воспитания имени Достоевского, описанную им впоследствии совместно с Г. Белых. Здесь он пробыл около трех лет.
По прошествии этого срока вместе со своим товарищем по школе и будущим соавтором Григорием Белых Л. Пантелеев, мечтая о профессии киноактера, отправился пешком на юг, в Баку, где жил и работал кинорежиссер Перестиани, создатель знаменитого в то время фильма «Красные дьяволята». До Баку они так и не дошли.
За время скитаний Пантелеев переменил множество профессий. Был сапожником, учеником киномеханика, поваренком в ресторане, библиотекарем.
В 1925-1926 годах сотрудничал в газетах и журналах, печатал небольшие очерки, фельетоны, кинорецензии…
Решение писать книгу о школе имени Достоевского возникло внезапно. Писали запоем, с огромным увлечением. Написав, решили отнести заведующей губоно, единственному «влиятельному» лицу, которое знали. Та отнеслась к их затее не очень серьезно: