Алексей Осипов – Письма. Том второй (страница 17)
Надеюсь, у вас будет хорошая погода в Англии – это возможно, и нет ничего прекраснее. Вы собираетесь на Озера? А вы были в отеле «Кавендиш» на Джермин-Стрит, где живет старушка Рози Льюис? …И она, и он – все это стоит увидеть.
Мой рассказ вышел в августовском «Скрибнерс Мэгазин» – там же фотография автора на обороте и краткое описание его романтической жизни: у него «полный багажник рукописей», он «пишет невероятно много», «забывает о времени, когда пишет» и «выходит в три часа ночи, чтобы поесть в первый раз за день». Когда я читал это, я был безумно влюблен в себя, как никогда. Я ожидал конвульсий земли, падения метеоров, остановки движения транспорта и всеобщей забастовки, когда появился этот рассказ, но ничего не произошло. Я был в штате Мэн. Тем не менее, я все еще взволнован этим. Через день-два будут закончены пробные версии книги – почти вся книга уже в постраничной проверке. Вот последняя новость – я могу послать ее вам, потому что вы так далеко – Клуб «Книга месяца» услышал о книге, пришел в «Скрибнерс» и получил гранки как раз тогда, когда С. собирался отдать их Литературной гильдии. Все, что я знаю, это то, что книга была прочитана первой группой читателей (механизм этого ускользает от меня), получила оценку «А» в лагере первокурсников и передана судьям. Решение не будет принято в течение недели или двух, но «Скрибнерс» в восторге, и я, конечно, тоже. Думаю, нет особой надежды, что это будет их выбор – у них такие чистые и высокодуховные судьи, как Уильям Аллен Уайт и Кристофер Морли, – и они могут найти некоторые вещи слишком сильными. Кроме того, я неизвестный писатель, а у них сотни рукописей – но если! но если! но если! Тогда, конечно, я должен немедленно принять кафедру англосаксонской филологии имени Эйба Шалемонича в Нью-Йоркском университете и посвятить себя благородной профессии преподавателя. Но я не должен мечтать об этом туманном безумии. Ради всего святого, ничего не говорите об этом даже леди Асквит. Я расскажу вам, что произошло, когда вы вернетесь. [Ни клуб «Книга месяца», ни Литературная гильдия не приняли «Взгляни на дом свой, Ангел» или какую-либо другую книгу Вулфа].
«Скрибнерс» были великолепны – их лучшие люди работали над этой книгой как собаки – они верят в меня и в книгу. Найти фирму и связаться с такими людьми – это чудо удачи. …Что касается меня самого, то я дрожу теперь, когда дело сделано – мне противна мысль о том, чтобы причинять боль; она никогда не приходила мне в голову, пока я писал; это законченный вымысел, но созданный, как и всякий вымысел, из материала человеческого опыта. …Это тоже сложная вещь, о которой я еще поговорю с вами.
У меня болит душа от нового романа [«Ярмарка в Октябре», первая половина которого была опубликована под названием «О Времени и о Реке»]. Она должна выйти из меня. Мне противна мысль о том, чтобы не писать ее, и противна мысль о том, чтобы писать ее – я ленив, а писать книгу – это мука: 60 сигарет в день, 20 чашек кофе, мили ходьбы и метаний, кошмары, нервы, безумие – есть пути получше, но этот, да поможет мне Бог, – мой.
Это длинное и глупое письмо – простите меня. Я говорил только о себе. Я часто думаю о вас и Натали, есть так много мест, куда я хочу посоветовать вам сходить – сейчас жарко, уже за полночь, и я измотан. Естественно, сейчас я поглощен своими делами – произнесите заклинание на мое счастье и удачу, и да благословит вас обоих Господь. Поезжайте на озера, загляните к ребятам в «Королевский дуб» в Эмблсайде, расскажите мне об этом. Пожалуйста, дайте мне знать, когда вернетесь. Как бы я хотел быть с вами, просто на утренней прогулке и за бутылкой эля.
Найдите англичанина и попросите его провести вас по старому лондонскому Сити. Если у него есть здравый смысл – а у некоторых он есть! – он будет знать, куда идти и что делать. Это во многих отношениях самый величественный город в мире.
Маргарет Робертс
Дорогая миссис Робертс:
Я вернулся в Нью-Йорк всего пару дней назад – сначала ездил отдыхать в Мэн, потом в Канаду. [Вулф снял коттедж в Оушен-Пойнт, Бутбей-Харбор, штат Мэн, на две недели, чтобы исправить гранки «Взгляни на дом свой, Ангел». Там к нему присоединилась Алина Бернштейн. В августе он в одиночку отправился в Квебек]. Погода в Мэне была очень мягкая и прекрасная – я жил в маленьком местечке на побережье – скалы, великолепные еловые леса и океан. Я избежал жаркой погоды в Нью-Йорке – в Мэне у почти все время горели костры по ночам [«Погода здесь была великолепная – дождь шел только один день, и всегда было прохладно. Ночью несколько раз нам приходилось разводить костёр» (Вулф, Письма Томаса Вулфа матери, 149)]. Но боюсь, что впереди нас ждет еще несколько недель жары. Это было очень жаркое лето с небольшим количеством дождей – надеюсь, в Эшвилле вам было комфортнее. Вернувшись, обнаружил ваше письмо. Слова ваши всегда трогали меня до глубины души – так случилось и на сей раз. Я был бы счастлив, если бы как писатель смог заслужить хотя бы половину тех похвал, что Вы мне расточаете. Надеюсь рано или поздно вернуть этот долг. Один из самых драгоценных подарков, что я получил от жизни, – это ваша постоянная вера в меня. Хочу хоть отчасти отплатить за вашу постоянную доброту и веру в меня, сделав ответное признание: я всегда верил в вас. Сначала то была полуосознанная вера ребенка, но я повзрослел, а доверие к вам не ослабло. Мы не избалованы друзьями, о которых могли бы сказать такое. Это удивительная редкость, но все же меня судьба не раз сводила с такими замечательными людьми – я высоко их ценил и нежно любил.
Вы пишете, что не знали очень многих фактов моего детства и что до самого последнего времени очень многого не могли понять во мне. Дело не в недостатке проницательности: вы из тех возвышенных людей, в которых слишком мало земного. Вы на редкость проницательны, когда речь идет о творческом, духовном начале. Тут вы никогда не ошибаетесь. Какой это редкий дар – замечать только самое прекрасное, самое значительное! Ну а то, чего вы не замечали, доставляло мне немало душевных терзаний в детстве и еще больше сейчас. Надеюсь, вы ошибаетесь, полагая, что моя книга может огорчить тех, кто в ней изображен, – и прежде всего членов моей семьи. Стоит ли повторять, что я готов сделать все, что угодно, лишь бы не причинять людям боль – разумеется, если для этого не придется затронуть основу основ моей книги. Но боюсь, если кого-то задело то, что лично мне казалось совершенно безобидным и невинным, то, когда книга будет опубликована, обиды только усилятся. Мысль об этом тяготит меня невыразимо. Но теперь уже с этим ничего не поделать. И я, и мои издатели сделали все от нас зависящее, чтобы смягчить те моменты, которые могли бы без нужды причинить боль кому-либо из читателей. Поэтому единственное извинение, которое я могу принести, это сказать, что книга ничем не лучше автора «не лучше» в том смысле, что она не дает представления о том лучшем, что живет во мне. Надеюсь, впрочем, что еще долго я буду так относиться к собственному творчеству, хотя, конечно, в этой моей первой книге есть много такого, о чем я всегда буду вспоминать с гордостью и любовью.
Меня буквально распирают слова, тысячи слов – хочется объяснять, убеждать, выражать веру в то, что я на правильном пути, но пусть лучше все останется невысказанным. Лучше промолчать. Все чаще и чаще я прихожу к убеждению, что слова не в силах распутать сложную паутину человеческих отношений. Как бы ни толковали наши мотивы и поступки окружающие, наши творения должны говорить сами за себя, и поэтому остается лишь надеяться, что нас правильно поймут, – ведь мы хотели как лучше. Я не стану объяснять здесь, что такое творчество. Другие делали это куда лучше, чем я. Мне лишь хотелось бы напомнить, что моя книга – плод фантазии и что я не ставил своей целью описывать реальных людей, события и поступки. Творческая личность ненавидит боль как ничто на свете и ни за что не ста нет навязывать другим то, что вызывает отвращение у нее. Художник отнюдь не очернитель и не клеветник, его главная творческая задача придать своему замыслу форму, красоту, жизнь. Это отнимает все его внимание, и он обычно мало задумывается над тем, как отнесутся к его произведению какие-то отдельные лица, хотя, конечно, ему не безразлично, какое впечатление оно произведет на читающий мир в целом. Но Вы-то знаете, что литература рождается не из воздуха, а из такого прочного материала, как человеческий опыт, – иначе и быть не может.
Доктор Джонсон сказал: чтобы создать одну-единственную книгу, приходится перерыть целую библиотеку, подобным образом романисту приходится перерыть полгорода, чтобы создать одного-единственного героя. Это, конечно, не единственный метод, но, по-моему, он дает неплохое представление об общем подходе. Мир, рождающийся на страницах книги, это индивидуальный мир писателя, но он соткан из реальной жизни, которую писатель хорошо знал и пропустил через самого себя, стало быть, он творит из самого себя. Видит Бог, по-другому писать нельзя. Вот это я и хотел сказать; надеюсь, Вы меня правильно поймете. К сказанному могу только добавить, что в качестве последнего аргумента писатель может сказать следующее: «Я хотел только одного – написать хорошо. Я и в мыслях не держал кого-то обидеть. Я сделал все, что мог. Я не стану ни уничтожать, ни калечить мною написанного – ведь оно отражает собой то лучшее, то самое значительное, что живет во мне, и я буду охранять и защищать мое произведение, даже если против меня ополчится целый свет». По-моему, это единственный ответ, который только может дать художник. Может быть, в этом вопросе есть и другая сторона, но я, во всяком случае, хочу дать представление о том, как вижу ее я, о том, какова моя позиция.