Алексей Осипов – Пепел Каупа (страница 15)

Мысль о Каупе держалась ровно до того момента, пока дыхание не стало сбиваться. Сначала слегка – как после быстрого подъема на холм. Потом сильнее. Казалось, грудь затянули тугим ремнем.

Он остановился, оперся ладонью о кору дерева. Она была твердой, холодной. Пар вырвался из губ коротко, рвано. На лбу выступила липкая испарина.

– Что со мной? – выдохнул он тихо.

Земля под ногами казалась мягче, чем должна быть. Словно он шел слишком долго. Или – как будто ночь стала тяжелее. Он сделал шаг. Еще один.

Но тень перед глазами дрожала. Ноги становились ватными, как после нескольких дней без сна. Веки тяжелели – странно, как если бы кто-то положил на них по горсти песка.

«Эль… эль бы сейчас помог», – мелькнуло, и он почти усмехнулся, но дыхание снова сбилось.

Он оперся на дерево второй раз. Потом – третий. И только тогда понял: чем дальше он отходит от дома Лаймы, тем хуже становится. Казалось что-то в нем тянет назад. Или – наоборот – тянет вперед, но слишком сильно, разрывая изнутри.

Он мотнул головой. Лес поплыл на миг. Снова стал ровным.

Кауп был недалеко. Но он уже четко понял – туда он сейчас не дойдет. И даже если дойдет – рухнет на пороге харчевни, под смех Рингиса.

Он выдохнул и развернулся. Шел обратно быстрее, чем пришел, хотя силы уходили с каждым шагом. Кора деревьев стала одинаковой, путь – длиннее. Когда он увидел первые отблески дыма от трубы своего дома, облегчение разлилось по телу так же внезапно, как два года назад, когда он дошел до ворот Каупа после зимней дороги.

Он не стал стучать. Не стал говорить. Не стал даже задумываться, услышала ли его мать шаги или сердце.

Дверь поддалась под его рукой. Внутри было полутемно, пахло травами и очагом. Он даже не посмотрел, где Эйла – дом сам принял его.

Плащ он снял машинально, бросил на колышек у двери – но рука дрогнула, и ткань едва не соскользнула на пол. Он поймал ее кончиком пальцев, повесил ровно. Почему-то это казалось важным – повесить правильно.

После развернулся – и шагнул к своей кровати. В груди ухнуло, изнутри сорвалась тяжесть. Колени подломились. Он успел дотянуться до края лежанки и рухнул, как бывает, когда падают люди после долгого боя – медленно, но без сил.

Шкура лежала рядом. Он потянул ее к себе одной рукой, другая дрожала чуть, но он не заметил. Укрылся до плеч – тепло коснулось кожи, но сон не пришел сразу.

Сначала – только гул. Густой. Глубокий. Похожий на шум воды под помостом утром.

Потом – запах пижмы. Едва уловимый. Потом – голос. Не Лаймы. Эйла переживала за него, но он не смог расслышать ее слов и провалился, словно в сон.

Ночь впиталась в дом, как холод в старое дерево. Сначала Альвар просто лежал – без сил, без мыслей, тело наконец перестало удерживать что-то тяжелое. Но тепло под шкурой медленно сменилось другой теплотой – липкой, тревожной, неправильной.

Сначала он почувствовал, как по груди пробежала горячая волна. Потом – вторая. Следом третья, уже сильнее. Дыхание сбивалось. Голова – тяжелела, будто на нее надели мокрый хут.

Он пытался подняться, хотя бы приподнять плечи – но тело не слушалось.

Жар ударил резко. Так, как бьет огонь, когда наклоняешься слишком близко к очагу.

Альвар застонал – глухо, сквозь зубы. Шкура под ним стала мокрой почти сразу. Пот выступал на лбу крупными каплями и стекал вниз по вискам. Грудь поднималась неровно, каждое дыхание приходилось выталкивать силой. Он слышал, как что-то двигается в доме. Быстро. Легкие шаги. Это была Эйла.

Он хотел сказать, что все в порядке. Но когда открыл рот – вышел только сип.

Его бросило в дрожь – такую сильную, что края шкур затряслись. Он пытался удержаться за край лежанки – пальцы скользили, не хватаясь ни за что. Тело то обжигало огнем, то швыряло в ледяной провал.

Голоса вокруг становились глухими, как через толстую стену. Он слышал только отдельные слова – отрывистые, напуганные, но твердые, как руки матери:

– Дыши… Потерпи… Пей…

Горло было сухим, он пытался проглотить воду, но половина проливалась на шею и грудь. Эйла вытирала, меняла тряпицу, снова клала на лоб. Снова. И снова. Потом жар стал таким сильным, что мир начал расходиться вокруг него мягкими волнами. Тени в углах дома поплыли. Очаг дрожал, как если бы он смотрел на него сквозь воду. Шкура под ним проваливалась. И тогда пришли видения.

Он стоял на снегу. Но ноги не чувствовали холода. Он дышал, но дыхание не поднимало пара. Он был… стороной. Казалось, смотрел не глазами, а из-за ветвей, из самого воздуха. Перед ним – зимняя дорога. Та самая. С узкой колей. С хрустящими под ногами корками льда. С деревьями, которые молчали. И обоз, люди, отец. Только теперь он видел то, чего не видел тогда.

Халвард стоял кругом шире, чем Альвар помнил. Дышал ровнее. Глаза его были спокойными – слишком спокойными для человека, который знает, что смерть уже подступает. Из-за кустов выскочили те же люди – в темных повязках, с топорами и копьями.

Но в этот раз он увидел его. Высокого мужчину, того, с кем отец сражался в последнем бою. Лицо у мужчины было… неправильным. Казалось, туман встал между глазом и кожей. Черты расплывались, менялись, стирались. Будто кто-то не хотел, чтобы лицо осталось в памяти. Но фигура – высокая. Движения – точные. Руки – длинные. Сила – сухая, выверенная. Они сходились, как два камня. Топоры встречались резким, звонким ударом.

Альвар видел все со стороны, стоял меж сосен.

Не мог крикнуть, не мог вмешаться, не мог даже вздохнуть. Он видел, как отец отбил один удар. Как ушел от второго.

Как поднял топор выше, чем раньше – будто ставил последнюю точку.

Но высокий мужчина двигался быстрее, чем должен двигаться человек, одетый в шерсть.

Он не рубил. Он скользил. И когда Халвард шагнул назад, закрывая своим телом сына, – в видении это было еще резче, чем в памяти. Еще сильнее. Он видел, как отец расправил плечи, видел, как взгляд его стал жестче, и как в этот миг высокий мужчина сделал шаг – странно мягкий, почти бесшумный. Удар пришелся точно между лопаток. И это он тоже видел – не вспышкой, не обрывком, а ясно.

Снег вокруг стал темнеть – но люди, что окружали обоз, не хватали меха, не лезли за железом. Они что-то искали. Переворачивали свертки, сдвигали тюки, поднимали мешки.

И почти ничего не брали. Лишь один из них поднял что-то – маленькое, темное – и показал высокому. Тот наклонил голову, оценивал. Потом коротко дернул подбородком.

И люди исчезли так же быстро, как и пришли. Альвар хотел рвануться вперед, но в видении он был только тенью. Не мог ступить ни шагу. Он хотел увидеть лицо высокого.

Хотел ухватить хоть что-то – глаза, нос, шрамы. Но лицо было мутным. Как если бы кто-то проводил ладонью по воде – и отражение исчезло.

Он застонал – уже вслух. Первый раз – глухо, сдавленно. Второй – сильнее. Третий – так, что Эйла испуганно наклонилась над ним.

Тело его билось в агонии, пот тек струями, губы шептали что-то, что невозможно было разобрать. Эйла выжимала тряпицу, клала на лоб, снова и снова, но жар не сходил.

Свет пробился в дом едва-едва – как первое золото над частоколом. Жар ушел так же внезапно, как пришел. Альвар рывком вдохнул – глубоко, резко, будто вынырнул из-под воды. Грудь болела от напряжения. Горло сухое, как у человека, который кричал всю ночь. Ладони дрожали. Шкура под ним была мокрой – насквозь, до досок.

Рубаха липла к телу, тяжелая, пропитанная потом, словно он прошел бой.

Воздух был прохладным, и впервые за ночь – ясным. Он поднялся на локтях, мир качнулся – но не поплыл. Голова гудела. У очага сидела Эйла – измотанная. Лицо бледное, под глазами – тени. На коленях – мокрая тряпица.

Рядом – несколько сосудов с водой, пустых, наполовину пустых, с расплывшимися пятнами на глине.

Она не заметила, что он проснулся – задремала, сидя, опершись лбом о руку.

Альвар смотрел на нее долго. Потом закрыл глаза, и единственная мысль, густая, плотная, как кровь на снегу, ударила в голову: «Я должен вспомнить его лицо.»

Глава 5. Право на путь

Он очнулся окончательно только тогда, когда смог поднять руку без дрожи. Горло было сухим, будто он глотал соль и песок всю ночь. Жар ушел, но оставил за собой пустоту – обнаженную, болезненную, как кожа после ожога.

На столе, рядом с очагом, стоял глиняный кувшин. Он потянулся к нему обеими руками – пальцы едва не соскользнули, настолько тело еще помнило слабость. Но он удержал. Поднес к губам и пил так жадно, что вода текла по подбородку, по шее, стекала в мокрую рубаху. Пил долго, почти без остановки – пока не стало тяжело дышать.

– Тише, – услышал он голос матери.

Лицо усталое, но спокойное – как у человека, который всю ночь держал чужую жизнь за ниточку и теперь не знает, можно ли отпустить.

– Ты сейчас сам себя водой утопишь, – мягко добавила она.

Он опустил кувшин, вдохнул прерывисто. Горло саднило, но тело впервые за ночь было своим.

– Ты горел, как уголь в кузнечной печи, – сказала Эйла, поднимаясь. – Я думала… – она не договорила. Не из страха – из того упрямства, что живет в людях Самбии: не называть плохое вслух, пока оно не смотрит прямо в глаза. Она подошла ближе.

– Снимай рубаху. Она мокрая до нитки.

Он послушно стянул ее. Ткань хлюпнула – как мокрый мох. Эйла взяла сухую, чистую, подала ему. Он натянул ее через голову – руки еще немного дрожали, но это было не страшно.