Алексей Ощепков – Воз духа лжизни (страница 21)
Виргилия почувствовала азарт.
— Ты не прав, старик. Как раз потому, что я знаю твёрдо «мой», как ты говоришь, формуляр. Тот, что о власти. Там всего сорок слов. Мы в школе его даже пели, чтобы проще запомнить, — возразила она и пропела: — «Где хребты делят воды на право и лево, там таможня стоит – единственная для власти мзда. Единственная. Власть может быть хоть зверем, пока не нарушен Трёх Формуляров Свод. Люди свободны к другой власти уйти. Карать дозволяется лишь за трещину в Своде».
— Ну и? — с сомнением выслушал пение старик.
Остальные трое были заняты едой. Великие события, казалось, прошли сквозь них, как ветер через щель в ставнях.
— Вот ты давеча сокрушался, дескать, больших церквей было три, стало две…
— Я прекрасно помню запах хлеба в тот день, когда всё изменилось, — сказал старик.
— И это тоже нормально. Глядишь, и ещё один такой запах запомнишь. В банке с пауками всегда в итоге окажется один – самый жирный. Хорошо это по-твоему?
— Плохо, хозяйка, — ответил Хакон на языке подлинности.
— В светской жизни всё так же. Крупная мануфактура сжирает мелкую, и так до тех пор, пока не останется одна. Это естественно.
— Но нету такого!
— Правильно. А почему? Ведь власть не имеет права вмешиваться, наказывать за то, что не является преступлением против Свода. Укрупнение предприятия таковым деянием, очевидно, не является.
— Если бы так в какой-то стране случилось, что осталось бы только одно какое предприятие, как огромный паук на всю страну, то люди бы тогда ту страну покинули и ушли в соседние. Никто не может тормозить на водоразделе человека. Только товар или депешу, ежели она связана с товаром.
— И что тогда? Предприятие-паук разорилось бы? С чего бы? Ну меньше людей, но он всё равно остаётся незаменимым. Паук похудеет, но никуда не денется. Или что ему, дожидаться, пока все вообще люди уйдут из страны? Ты слышал о стране, из которой ушли все люди?
— Ну, не знаю, хозяйка… не было ж такого никогда, — промямлил старик, — чтобы кто-то один… да захватывал бы весь совсем поток товаров… пусть и в какой-то части. Так, чтобы помидоры, скажем, были только у одного купца, и всё. Не было такого никогда.
— Вот именно! Не было. А почему?
— Почемусь? — хлопал глазами старик.
— Потому что до того, как такое могло бы произойти, в «нужном» месте менялась погода, а то и климат. Менялся поток товаров, и предприятие за ним.
— Кому нужном? — не понял старик.
— Авертигусу! Кому ещё, — отчеканила Виргилия. — Свод формуляров спущен нам всем откуда-то сверху, с неба, из глубин истории, через каменный авторитет Первых, но на самом деле Авертигус рулит исподтишка. Нету у нас воли, если трезво смотреть на вещи, понял? Нету!
— Дак как же?! Сказано же Третьим формуляром: «В поле общественном слово обязано быть нагим, раскрывая помыслы, не кривя душой ни на миг. Сделки скрепляют строго, а торг ведут с лицензией власти. Кооперируясь, коммерческий лгун кривит реальность во благо, ибо спрос и предложенье – его наука. Но шепот приватный «на ты» и слово наедине принадлежат только тебе – личную волю никто не нарушит».
— Нарушит-нарушит, — вмешался Жинго. — Воля клана, например, нарушит твою личную волю не за понюшку табаку. А благополучие клана тоже можно климатом выправлять, куда и когда Авертигусу заблагорассудится. Так и живём: без надежды, в желании.
— Но ты сам рёк, что покинешь клан свой! — воскликнул Хакон. — И никто не сможет помешать тебе.
— Да, зло не абсолютно. Но время – как вязкость. Всегда висит такая, знаешь, безопасная угроза. Утомляет. Я, получается, не тот, кто действует, а тот, кто вынужден ожидать. Я знаю о людях, как и я – оптиках, которые хотели и могли изучать свойства светлюшек, жаждали подчинить людям новые силы и волны. Их утомили обещаниями, ожиданиями, отказами.
— Монет на изыскания не отсыпали, ты хочешь сказать? — уточнил Хакон.
— Ага.
— В том, может, и причина? Стяжатели они поди были, твои заочные знакомые?
— Допускаю. Но не все же. Сколько веков миру? Никто и не знает уже. В архивах много трудов Предков – думай, бери и делай. Так никто ведь ничего так и не сделал.
— Может, оно и не надо? — рассудил Хакон.
— Может и не надо, тут ты прав, — сказала Виргилия. — Мы не претендуем на то, чтобы решать, кому и что надо, кому и что полезно. И вообще – что такое полезно, мы не знаем. У нас претензия проще и тоньше: каждый должен выполнять свои правила.
— Однакось, вы пеняете на Авертигуса – тогда как для него нет никаких правил.
— А вот это судья и проверит, — весело сказала Виргилия. — Правда, Рату?
— Прафта.
* * *
С утра каропус был занят трудом каменотёса. Прибежище Притхимы следовало оставить в тайне. Подземелье это не было выкопано. Притхима поведала, что холм, на котором стоит город – это в значительной мере та земля, которую она вынула из прорытых ей отводных каналов тоннелей. Это Фольмельфтейн вырос над мельницей, а не мельницу построили под ним. Хотя к башне вёл мост, им не пользовались из-за суеверий. Это знал каждый житель города, в том числе и каропус, который переехал сюда не так давно. Как Притхиме удалось создать Седьмым Воротам дурную славу, она не рассказала. Впрочем, ворота могли заполучить такое отношение к себе и сами по себе. Так или иначе, Притхиме удавалось проникать в подземелье незаметно. Что могло случиться со случайными свидетелями, думать не хотелось.
Сейчас целью Ардушы было просечь в скале ход к тому месту, над которым стояла внутренняя стена Седьмой Башни. Далее он планировал вырезать в самой стене – весьма толстой – ход на высоту человеческого роста над уровнем грунта. Там было одно место, где в нише стояла скамья. Если оборудовать лаз так, чтобы появляться над скамьёй, то получится проникать в город незаметно. Вот скамья пустая, а через миг на ней притомившийся горожанин.
Волос бога резал камень без усилий, но это решало лишь часть задачи. Во-первых, рапирой нельзя было заглубить рассекающий волос сразу в горную породы – мешало крепление. Приходилось состругивать каменную стружку с краёв. Во-вторых, получившуюся шелуху нужно было оттаскивать. Чем глубже он углублялся в тоннель, тем больше он уставал, тем более он пренебрегал очисткой пути позади себя. Профессиональное чутьё дистанции подсказывало ему, что он почти у цели. Каропус увлёкся. В какой-то момент он понял, что сам себя закопал. Паниковать он не стал. Он осмотрелся. По каменным стенам шли широкие трещины, в которых жил лишайник и мельчайшие грибы. Он присел отдохнуть – нет такой судьбы, которая не может быть преодолена с помощью презрения к ней. Мешало лишь отсутствие немедленного решения – прорубаться вперёд до конца или же раскапываться назад, засыпая то, что уже было освобождено от камня? Ему вдруг показалось, что он обрёл свободу в понимании абсурдности собственной ситуации и достиг состояния умиротворенного принятия.
За сим он потерял сознание.
«Жил-был старик со старушкою, у них была пташка, снесла яичко в куте под окошком: востро, мудрено, золото! Положила на полочку; мышка шла, хвостиком тряхнула, полочка упала, яичко разбилось. Старик плачет, старуха возрыдает, в печи пылает, верх на избе шатается, девочка-внучка с горя удавилась. Просвирня как услыхала – все просвиры изломала и побросала».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.