Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. Лог одного дознавателя (страница 14)
– Как это трактовать? Мертвецов оживляют? – не рассчитываю я на серьезный ответ. Но Хотц всецело сосредоточенно говорит:
– С оживлением сталкиваться не приходилось. Видимо, крайне накладно. А вот изначально поддельные живые встречаются. – Открытая ладонь в жесте «мунеро» подтверждает и его добровольный отказ от оплаты за ценную информацию, и нежелание продолжать беседу на эту тему.
Появляются редкие прохожие, но при виде служебного балахона безликого они спешат скрыться. Ну и мы пошли вокруг монастыря к мастерской. Прочь с этой площади! Какое фальшивое место! Слабые струи воды опадают бесшумно в резную каменную чашу фонтана. Их почти вертикальная импотенция контрастирует с коварностью зданий. Те тянут ко мне несуществующие руки, не сумев скрыть отсутствие своей субъектности погнувшейся меш-сеткой вертикали. Они опозорились, не к месту отсвечивая нежно розовым, не в силах предъявить свой настоящий белый. Они слепы задёрнутыми занавесками в своей нелепой позиции кладбищенского упыря, тщетно надеявшегося пожабать моей крови. Тоже мне, плацца Розовой надежды с зелёными прыщами окисленной меди на крышах куполов. Экая мерзость.
– Спасибо, кстати. – Хотц кивает мне, – Блаженные сподвижники! Есть-то как хочется.
– В монастыре перекусим, – уверяю его я.
⁂
Пансо не удивился, когда я на мгновение показался ему из-под маски. Но на требование накрыть на стол вытягивает физиономию.
– Заплатим, – успокаивает его Хотц.
Нам подали крупную курицу с вертела и варёные земляные яблоки с квашеной капустой. Пока ждали еду, нещадно накачивались монастырским. Не каждый день переживаешь второе покушение за три дня.
– Ваша служебная форма становится в Фольмельфтейне обременительной, – замечаю я Хотцу, имея в виду запущенный в нас булыжник. Я снимаю балахон и передаю труднику с просьбой застирать свежие пятна. Маску прячу в сапоге. Маэстро меня понял правильно:
– Действительно, в высшей степени необычно, что простецы демонстрируют предтечи открытого бунта. – Хотц не стал развивать свою мысль, уплетая за обе щёки, и спрашивает вдруг у вернувшегося Пансо: – Семья есть?
– Тутока ни у кого нету, – зачем-то переключается в режим лихой придурковатости трудник.
– Игрок? – маэстро кивает в сторону ипподрома. В озарении, брови его сбежали под то место, где должна была быть чёлка.
– Апирия, барин, – жмёт плечами Пансо.
– Отлично. С нами поедешь. Десять тэллеров в селену жалованья. Веди к наставнику, выкуплю тебя, – не предполагающим возражения тоном говорит Хотц. Потом, мне:
– Хотя… это под Вас поручение, коллега. Узнайте, пожалуйста, сумму и возвращайтесь, – имея, очевидно, в виду, что с безликим Пансо отпустят много проще.
– Наоборот дешевле выйдет, – предполагаю я, – да и балахон унесли только что.
– И то верно, – соглашается маэстро. Они с трудником исчезают в основном здании монастыря. Я доедаю и отправляюсь исследовать колу.
Пока служка побежал за ключами от нужных ворот, я обдумываю природу необыкновенной проницательности Хотца. Это я́ знал, что Пансо должен был получить в нос от двух сослуживцев, по меньшей мере. За необоснованное обвинение на почве моих поддельных кляуз. За пахнущие доверительностью отношения с органами изысканий и дознания. Обыватели отнюдь не симпатизируют ни обычным «плащам» с околоточных управлений, ни аспирантам Академии. Но как мог Хо́тц так живо угадать, что житья тут труднику нет и не будет? Другая странность: с чего вдруг такое доверие ко мне? И вновь: где его слуга и подручные? Про пренебрежение служебными процедурами я его точно спрашивать не собираюсь, а вот про остальное… Пожалуй, промолчу пока. Есть множество сказанных мной реплик, о которых я сожалел, и нет ни одного случая, когда бы я промолчал, а потом сокрушался.
В коле́ я ничего не нашел. Ни сумок, ни документов, ни скрытых полостей. На три раза всё облазал. На крышу сверху посмотрел, под днище заполз – тщетно. Подошёл Хотц и тоже обстучал весь корпус. Впрочем, без усердия.
– Слишком просто было бы, – приступает он к осмотру треугольных шасси. – Вот это лепо! Что внутри этих цилиндров, брат Плата?
Внимание дознавателя привлекли восемь одинаковых толстых труб, запаянных с обоих концов и прикрепленных враспор между соо́сиями и основанием рессор.
– Воздух тама, господин, – отвечает Пансо, окончательно включив подобострастного дурака. – Когда рессора разгибается апосля ухаба, эти штукенции не дают откату ударить чрез меру. Посему оси восполняют высоту понемножечку. Вот дырдочки видите, махонькие? Воздух асквозя ихь сочится, тягуче-тягуче.
– Ага, – дознаватель стучит по одному из цилиндров костяшкой пальца, – вот эту разбирай.
Через час перед нами лежит ворох скрученных в рулоны документов, выуженных из всех восьми механизмов.
– Смело брошенные якоря… – Пансо расширил свой жизненный опыт.
Я снял мерку куском линя и отправил одного из послушников в лавку за небольшим сундуком. Закрыв покамест бумаги и пергаменты в коле, мы вернулись к столу во дворе, чтобы пропустить по чашечке.
– Там почти всё на языке Предков, маэстро. Вы в столицу повезёте переводить?
– Здесь просмотрю. Следующая зацепка нужна, и быстро. Сам же видишь, всё вразнос пошло, – неожиданно перешёл он на ты в одностороннем порядке.
– Вы знаете языки Предков?
– Нет. Но у меня есть механический вычислитель, – говорит дознаватель как нечто само собой разумеющееся.
– А при чём здесь арифметика? – выставляю себя неучем я.
– «Предки» не есть фигура речи, наша цивилизация наследует их наработки.
Дознаватель поясняет, а я, на всякий случай протоколирую.
– У вычислителя, правда, всего шестнадцать сотен сочетаний кнопок под слова. Если слова нет, нажимаешь специальную клавишу, оно пустышку вставляет, – дополняет он.
– Не лучше ли осознанный переводчик? У меня вот товарищ может, например, – рекламирую я соратника.
– Лучше. И не только по той причине, которую ты, скорее всего, имеешь в виду. Многие знания о мире можно получать не напрямую с помощью чувств, а посредством языка. У незрячих индивидов ассоциации с цветами – красный как тёплый, синий как холодный, жёлтый как зрелый и подобное – примерно такие же, как у зрячих. Но ведь они же могли получить их только понаслышке! Похожие результаты можно получить и семантическими векторами, особенно по художественным текстам, но осознающий переводчик обеспечит доступ в дополнительные измерения смыслов.
– И?
– Что́ «и»?
– Наймите его, – говорю. Дознаватель задумался.
Мы еще немного говорим об особенностях речи Предков. Я хвастаюсь своими недавно приобретёнными познаниями. Приносят сундук, я аккуратно складываю в него всё добытое при обыске колы́ – поиграем в сундо́ку, усмехаюсь. Вернули и балахон.
– Друг твой, говоришь? Контракт три селены. Сумму обговорю с ним без посредников. Завтра приводи с утра… Ну что, по домам? Автомедон у нас теперь есть, кстати. Выкупил я Пансо, в качестве слуги на неопределённый срок. И пару лошадей у настоятеля купил.
– А повозка? – я порадовался такой расторопности дознавателя.
– Реквизирую пулестойкую. То есть, получается, ты́ реквизируешь, в рамках изыскания. Лошадей тоже ты купил, если по бумагам. Всё, едем! Сначала завозим меня с документами, потом тебя. Поможешь мне сундук занести, не хочу портье просить. Да и переодеться нужно. Пансо ко мне в гостиницу вернётся потом, я там стойло пока арендую. А, подожди, Пансо пошёл за своими вещами, я ему дал полчаса. Наливай пока.
– Мы по месту жительства белобрысого обыск не будем делать? Что с подельницами при подпиливании?
– Нет. Там всё постыло уже, к бабке не ходи. Да и ордер оформлять – не хухра-мухра. Коли б здесь ничего не нашли, я б озаботился. А теперь уже конец мороке. Подельницы… Завтра решим.
Мы неплохо посидели в вечерней прохладе. Хотц не в настроении обсуждать, какие именно документы Предков заставили белобрысого пойти на грабёж в других кантонах Конфедерации. Пообещал ввести в курс дела прямо с утра. Пансо вернулся с небольшим опозданием, и мы, уже прилично подзабытые, грузимся в колу. Попытавшемуся было преградить нам дорогу сослуживцу он грубо кинул «больше никогда не переживай; просто доедай и домывай». Мы выехали за ворота.
⁂
Предки добросовестные! Как же мягко она едет. Как тихо внутри. Хотц задремал. Я в тишине смотрю в открытый ставень окошка, немного отодвинув изящную чёрную шторку. Небо у горизонта радует предвечерними цветами, а над городом собрались низкие, но белые облака. Сочетание лучей и теней празднуют вместе со мной чувство роскоши. Фру-фру.