Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. Лог одного дознавателя (страница 12)
– Теперича Отьство неверящих в нерушимость эфира погрязло в жуткой ереси: проповедует, что Предки Предками, ан прогресс – прогрессом. Не надо, доказу́ют, подшивать одно другому, – негодует Тимотеус.
– И через кого же они действуют в нашем городе? – удивляюсь я. Мне не верится, что белобрысый плагиатор мог быть координатором Маристейской разведки. Впрочем, какая разведка, такие и координаторы.
– Я бы предположил, что через отьев, прежде всего. Послушников и членов Отьства. У нас есть их Приют, – продолжает Штиглиц, – да и обычные клирики Церкви могут пойти против воли почитателей Предков. В Ордене аллотеизма такое немыслимо, судя по рассказам Тима, а в Церкви кого только нет; организация гигантская и рыхлая. Могли подкупить обычных прагматиков из правящей партии, я так понимаю.
– Не подкупить. Воспитать, – поправляет Тимотеус. – На еретиков греши. Чернознатца. Язычника идейного. Кто не имати веры честной.
Адепт резонно считает, что в таких начинаниях ни отдельные выплаты, ни угрозы не работают. Нужно индивиду предложить целую новую жизнь. Мировоззрение. Например такое: «Верить по-настоящему мы не хотим. Мы хотим морали, но без источника морали. Мы же серьезные люди». Если на разовые преступления можно ухаря подкупить, служителя Узы мытниц или бекетчика, то на преступное проведение в жизнь длинной программы нужны иные кадры, требующие длительного предварительного воспитания.
Извиняюсь за стремление сменить тему и спрашиваю, что можно предположить о возможности соорудить пуленепробиваемую колу для пары лошадей. В качестве намерения своей реплики отъегориваюсь материалами своего первого официального изыскания, с коим, кстати, предлагаю друзьям меня поздравить. В приметы не верю. Вернее, использую их с обратным знаком. Нередко срабатывает. В любом случае, они не поздравляют.
– Металл исключён – слишком тяжело получится, – отрезает Штиглиц. – Я не слышал о лёгком материале, способном на такое.
Тим слышал:
– Кольчуги плетут из паутины особого паука. Водятся в Солартисе.
Тим поясняет, что отдельные куски такой ткани не сшить. Если сделать отверстия под нить, ткань расползается. Надо целиком ткать. Поэтому, либо кто-то сделал гигантский ткацкий станок под такую паутину, либо такой повозки не существует. Скорее второе.
Мы заканчиваем трапезу. Я раскланиваюсь и иду на службу.
⁂
В канцелярии меня ожидает две новости. Заявление моё рассмотрели с положительным результатом. Я веду изыскание! Более того: согласно договору, я тут же отправляюсь к казначею и получаю десять тэллеров задатка. Гордый собой, я решаю удивить Гадешо: отправляю ему посыльным в дормиторий, за двадцать грошей, досрочную выплату моего займа и записку, что буду уже сегодня заниматься новым изысканием. На предмет убийства! После отправки фанфаронского письма, я узнаю́, что буду на побегушках у какого-то столичного хлыща, который ведёт это дело. Как они вообще могли успеть прислать кого-то? До столицы езды не меньше десяти часов, даже почтовыми. И что, первый раз десять оболдуев с дубинками зарезали, что ли? Пол-погоста в могилах лихих; к чему тут столичный изыскатель?!
Прибыло не изыскатель, а целый дознаватель-лиценсиат. Хуже того – из особой Роты безликих. Таких на всю страну – индивидов двести, не больше. Я испытываю многослойное чувство глубокой грусти, тоски, переживаемое как томление и внутреннюю пустоту.
Отстранить от дела без конкретной причины дознаватель меня не может; мне и задаток уже выдали. Но отчитываюсь я теперь перед ним, поэтому обязан ему уже сегодня сделать ежедневный устный отчёт по итогу изысканий. При этом ответственность за то, смогу я начальника отыскать, чтобы доклад сделать, или нет, лежит на мне.
Я выясняю в секретариате, на каком постоялом дворе его искать, и отправляюсь в путь. У меня скудные знания о безликих. Если изыскатели не удостаивались права действовать анонимно, без именной нашивки на одежде, то дознаватели с определённого ранга могли, по желанию, этой важной особенностью нашей культуры пренебрегать. А некоторые дослуживались и до права носить особые маски. Такие деятели, в большинстве случаев, соблюдали инкогнито тотально: никто и никогда их лица не видел вовсе, включая сослуживцев. Точнее сказать, как раз от сослуживцев-то они себя по большей части и скрывали, чтобы снизить риски при выполнении заданий по выявлению «кротов».
Искомый «постоялый двор» оказался небольшим дворцом. Я не раз проходил мимо, но мне и в голову не могло прийти, что тут останавливаются на постой. Особенно поражают высокие скаты крыши с мозаично выложенной черепицей, узорами нашего национального мотива. Навершия крыш отлиты из металла и тщательно обработаны до блеска. Ровные белые стены тонко и артистично инкрустированы цветной керамикой. Флюгеров множество, и венчают они окрышия многочисленных мансардных окон, а не главные скаты. Каждый из них представляет собой кованый рисунок, изображающий сценку из известных мифов. В каждом оконном проёме закреплена тонкая резная рамка из морёного дерева. Балкон над главным входом удерживают два мраморных атланта. Великолепие буквально придавливает.
У стойки портье я получаю отлуп, в том духе, что если каждый встречный будет представляться подчинённым одного из наших постояльцев, нашей гостинице придётся переквалифицироваться в секретариат. Я ищу в реплике признаки сарказма, но безуспешно.~
Признав облокуцию портье адекватной, я прошу его узнать, где обитают подручные моего патрона. Тот ответил, что безликий путешествует без подручных и даже без слуги. Это не просто странно, но подозрительно. У дознавателя такого ранга должно быть минимум два порученца, приставленные по штату или вольнонаёмные, по желанию самого дознавателя. Стандартная практика такова, что одни и те же подручные работают на дознавателя годами, получая таким образом необходимый опыт. Кроме того, у любого чиновника с таким заметным статусом должен быть личный слуга, который мог иметь или не иметь доступа к рабочим материалам, в зависимости от предпочтений дознавателя. А тут – одиночка.
Приходится идти на подкуп. Я прошу портье отнести дознавателю записку, приложив монету в целый тэллер. Сработало. Тот сходил наверх, быстро вернулся и самолично провёл меня в палаты на третьем этаже, под крышей. Такое ощущение, что мы оставались на месте, а само здание подставляло нам нужные этажи и палаты. Портье спросило даже, не принести ли мне чего-нибудь выпить. Я отказался. Помещение как минимум двухкомнатное; я сижу в первой комнате и жду, пока безликий выйдет. Он заставляет себя ждать не более трёх минут.
Типичный служивый; моей, крепкой, комплекции. На удивление, без маски. В служебном тёмно-бархатном балахоне с глубоким капюшоном, но с открытой головой. Балахон не скрывает носков сапогов, кожа которых показалась мне посредственной для индивида такого достоинства. Я отнёс это на счёт потенциального явления, о котором не имел личных свидетельств, но которое казалось правдоподобным: нечто вроде театрального этикета, когда глубина выреза дамы зависит от яруса, то есть цены билета и, соответственно, статуса. Возможно, индивиды в таком высоком служебном положении могут безнаказанно для эго экономить на одежде. Я ожидал встретить эдакого члена сосьете, а тут нормальный профи. Лицо тоже обычное, глаза карие. Череп лысый. Либо по состоянию организма, либо совсем недавно бритый. Уши небольшие, аккуратные. Нос прямой, тоже некрупный. Совсем молодой, максимум лет тридцать. Выражения лица нет. Единственная заметная особенность – движения ничьей челюстью, внутрь-наружу, внутрь-наружу. Как будто он хочет казаться волевым, потом забывает об этом, возвращается в естественное состояние, снова вспоминает. И так по кругу. Но я вижу в его лице умение идти дальше, даже когда силы на исходе.
– Магистр Жеушо, приветствую Вас официально, – произносит он, чтобы столкнуть беседу в строго формальное русло. – Я предлагаю следующие замены в категориях наших бесед: вместо намерения – конфигурация; вместо оценки – перспектива. Также предлагаю обязательные дополнения в набор столпов взаимной коммуникации: принадлежность и протяжённость.
‘Ого, нешуточный врач, лихо будет врать ему пытаться’, – прикидываю я, – ‘залечит первой же лекцией.’ Вместо того, чтобы освещать мои грамма-намерения, все сущности сказанного нужно теперь относить либо к единичному, либо к двойственному, либо к разрозненному, либо к скученному, либо к сегментному, либо к компонентному, либо к целостному, либо к составному, либо к разнородному. А вместо того чтобы давать личную оценку степени наполненности описываемого явления, я должен теперь относить его к ограниченной, неограниченной, обобщающей или абстрактной перспективе. Принадлежность и протяженность – усугубляют.