Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. История одного дознания (страница 24)

– Это влияние маристейцев, – озлобился вдруг Тимотеус. Он набычился брови, выставив лоб щитом. «Готовность и упреждение», понял я.

– ?

– Огнепоклонники. Их гнусная рутина.

– ??

– Чада Маристеи прельщают мнимой прагматичностью.

Адепт поясняет, что толпа «понимает» бинарно: черное или белое, благословенно либо проклято, без полутонов. Отьство этим пользуется. Адепт не вполне внятно объясняет это тем, что Отьство прикрывается формальным зонтиком Церкви, чтобы служить орудием влияния короля Маристеи.

– Прагматичность попросту выгодна. Развитие… – мямлю я.

– Свет наш кормилец! Какое развитие? – яростен Тим.

Он выдаёт тираду достаточно странную, чтобы я посвятил ей отдельный мысле-протокол:

[магистр Жеушо, анализируя реплики адепта Паскхаля] Мой анализ касается, скорее, странностей воззрений со-адептов Тимотеуса, а не служителей маристейского культа. В их подходе я не вижу ничего необъяснимого: поклонение огню, то есть Светилу, естественно. А вот почему таковое может наталкиваться на столь эмоционально яростное неприятие, для меня загадка. Да, это не вполне законно, но кому и когда было не наплевать на закон, если дело касается веры? Адепт говорит, что Церковь ничего конкретного не проповедует. Вещает лишь общие смыслы. «Чтим предков» и в таком духе. При этом Церковь – крупнейший наниматель во всех пяти государствах. Священники сублименарным намёком призывают паству усердно трудиться, будто бы на благо всех, но во имя Предков. Цели никакой не явлено. Орден, к которому принадлежит Тим, «вразумляя», призывает к сотрудничеству с Предками, сиречь Создателями. А Церковь ни к чему, кроме покорности, не склоняет. Это, в выражении адепта, «политическая махина». Отьство же, как и Орден, имеет конкретную программу: Предков игнорировать, заниматься материей. Не оскорблять Предков, не манкировать базовыми обязанностями, но фокусироваться на веществе. А у вещества четыре формы: твердь, океан, небо и огонь. Высшая форма – огонь. Ему и поклоняются, по сути. У них и символ – огонь. ሠ. Кто-то пытается делать вид, что это шуршащее поле благословенных злаков, данных в пищу нам, но на самом деле – это пламя. Пламя есть материя. У отьев – уния с райским, но материальным садом.

– Однако, погодите: у Церкви одна из догм не состоит ли в том, что вечное пламя есть наказание за грехи? – спрашивает Штиглиц.

– Увы: учинился я печален, что служить-то мы тоже не способны! – адепт имеет в виду, что до прямых противоречий доходит, но политическая целесообразность не даёт признать ересь, ослепляет. Задача Церкви – отбирать суверенность у законных самодержцев. И выходит, что с большей уверенностью подлинной свободой обладает банда отщепенцев, нежели бывшая империя.

– Кто «мы»? – спрашиваю. – Маристейцы сами от своей ереси ещё не пострадали? Кощунствуя в адрес и Предков, и Создателей, они отменяют и их порождение, самих себя. Разве не так?

Адепта становится всё труднее понимать. Он говорит об огне и каинизме. Рассказывает, что «секта», скатившись к поклонению веществу, сначала разделилась на четыре части, по числу форм материи. Потом, узрев, что сепаратизм должным образом не преследуется, множество мелких, но талантливых проповедников стали формировать собственные идеологии. Брали они, конечно, очевидные символы. Луна, месяц, растение какое-нибудь важное. А когда обычные для эволюции убийства (слабых «детёнышей» более сильными из того же помёта) вынесли наверх огнепоклонников с их вечным пламенем, было поздно.

– А почему мы этого всего не знаем? – спросил Гадешо.

– В крупных градах отьев гоняют в хвост и в гриву. Но в глуши их подлостью всё залито на два аршина.

«Пояснишь?» – спрашиваю Кузена9.

Тут к нашему столу подходит Пансо Плата с сообщением, что встреча через полчаса, а за окном, рядом с нашим столом, по широкому подоконнику зацокал, заходил туда-сюда, как гвардеец у ворот королевского замка, ворон. Ох, надо будет одного из них пометить каким-то ошейником или браслетом. А, может, наоборот, не стоит. Сейчас пойму, кто это. Я обратился к взору [другой] птицы и увидел дверь. На двери – металлическая табличка с гравировкой ሠ.

⁂

Я покормил птиц, мы облачились, прихватили с собой переданные Пансо бумаги и пергаменты. Идём к Хотцу. Тот встречает нас в прихожей комнате, очень доброжелательно. Церемонно раскланивается. Ни репликой, ни жестом не отмечает необычной внешности Тима. По родовому имени, правда, не представляется. Я первым делом оттягиваю его в сторонку и сдаю в сжатом и предельно конкретном виде наводку: гипотезу Тима на предмет летучих мышей. Он округлил глаза и явно повеселел. У меня настроение тоже улучшилось. Я не стал ждать и попросил денег.

– Жадность – одна из ваших неприятных черт, – замечает он.

– Долги, – говорю с сокрушённым сердцем, – раздать. Эргофобия…

– Ладно, может так и лучше. Давайте административную часть закроем, пока не погрузились в дознание. Но деньги – не главное. Главное – связь. Деньги я вам выдам. Кстати, вы можете и сами зарабатывать, не маленькие. Тем более, что я вам временно полномочия передам. Вы, главное, на местных не охотьтесь никогда, чтобы вознаграждение карателям не стали назначать.

– Да в мыслях не б…

– Ой, прекратите, магистр. Вы думаете, я не знаю, что вы с шайкой Иды схлестнулись. Внешность вашего друга – это вселенский паспорт, приклеенный на лоб. Так вот, по поводу связи…

Он отвлёкся:

– Вы проходи́те в комнату, располагайтесь, налейте себе. У нас тут ещё минут на десять.

Безликий продолжил:

– Как вы знаете, под почтовых голубей делают несколько копий сообщений, на специальном продавливателе. Так что нам это не подходит. Нам хвосты ни к чему. Поэтому – только матрично-нитевая связь, и только по экстренным поводам.

– А как же я смогу? Это же ведомственная или даже правительственная связь.

– Так я вам десницу передам. И маску. – Смотрит на меня с ожиданием.

– Вы мне что?!

– А что вы удивляетесь? Вы вашими выкрутасами с разбойницами, затем с отьями, кому вы подзорную трубу вороном расквасили, уже себе репутацию сделали. Это я ещё про фамильяра передумал вас допрашивать, коль вы добыли мне сведения о бомбистах. Преступное сообщество весьма плотно взаимосвязано, если вы не знали. Теперь у вас один путь – быть на шаг впереди, оседлать гребень волны, так сказать. Я и колу вам отдам. И Пансо. Тем более, что притомился я от него уже. Я в одиночку привык работать. Да и десница не моя, сами понимаете. Я вас научу пользоваться. Опять же, в городе, если ваша наводка верна, я крупный куш сорву. Кроме того, личные у меня кое-какие планы там есть. Война отменилась, не начавшись – это всё меняет. А главное – цель моя основная в рамках дознания находится в другом направлении, судя по документам. По целям сейчас поговорим, все вместе. Вопросы?

Вопросов у меня нет. Есть желание побыстрее пройти в комнату, чтобы воспользоваться предложением налить себе выпить.

⁂

В комнате вчерашние дымы всё ещё присутствуют. Убранство помещения обычное, но добротное. Хотц закрыл окно и прикрыл его сетчатой шторой. Закрыл и комнатную дверь, предварительно поставив перед другой, входной дверью в покои, металлический бак в неустойчивое положение. Дознаватель перешёл на обычную речь и начал:

– Гвидон по политической обстановке из меня так себе, но основные положения я вам изложу, тем более что вчера поступила не только информация о характере нападения на город, но и сводки, касающиеся реакции основных властных и общественно значимых сил. Событие всех расшевелило, многие поспешили, наделали ошибок, раскрыли ненароком агентуру, проявили намерения…

Дознаватель расстегнул ворот ещё на одну пуговицу. В сетку шторы с той стороны настойчиво жужжат осы – что-то липкое разлито на подоконнике. Тим слушает вполуха; для него всё это – наполовину развлечение, наполовину «всё равно жить негде». Штигу, напротив, очень интересно.

– Долгое время на земле был мир, как вы знаете. Ни вы, ни ваши воспитатели войны не знали. Бдительный очень мир, но всё-таки мир. Но сейчас равновесное состояние нарушено. Полный набор причин неизвестен. Один злокачественный фактор назвать можно: если снарядить крупные экспедиции за океан, золотому стандарту конец. Последствия не просчитываемы. Те, у кого золота очень много, то есть наш теневой кабинет и свита короля Маристеи, не только могут иметь разные мнения, они обязательно должны претерпеть внутренние расколы на этой почве. Уже, собственно, претерпели.

– А почему не однозначно «против»? – спрашивает Штиглиц.

– Ну, для примера: можно питать надежды на то, что удастся захватить инициативу и стать во главе нового денежного эталона, чем бы тот ни оказался. Ничто не запрещает просто гнаться за новыми землями – деньги приложатся. И главное: то, что у них много золота, говорят, в основном, они сами. Что там в реальности с нашей казной и запасами иных государств – неизвестно. Зато хорошо известно о водопритоках на золотых копях и других авариях. Как у нас, так и в Маристее.

– Какое дело другим странам до нас и Маристеи? Им однозначно выгодно двинуть за океан и сломать статус-кво, – выдвинул я положение.

– Крушение действующего состояния вообще и денежного стандарта, в частности, спровоцирует внутренние волнения во всех странах. Для народов всё может кончиться неплохо, но тех, кто сейчас у власти, ждёт неопределённость с преимущественно плохим прогнозом. Важнее другое: выйти в океан через ледяные торосы с надёжностью можно только на каменных баржах, то есть ледоколах. А построить и спустить их в океан могут только в Маристее и Арганоре, да и то не факт. Мы вот – не можем.