Алексей Ощепков – Месть за то, что будет. История одного дознания (страница 10)
– Прохватило вчера, я так понимаю? – не стал он меня распекать за то, что я негласно ретировался.
– Ага, – киваю. Рассчитываюсь за вечеринку, подтверждаю дату возврата займа. Прошу занести по пути в Академию два гроша моего долга таверне. У меня на сегодняшний день грандиозные, но не вполне определённые планы, так что в ‘Третью’ я, возможно, не попаду. На предоставленный взору Штиглица документ он, немного поизучав обе стороны довольно объемной бумаги, выдаёт:
– Это наша вчерашняя лекция о финансах. Соответственно, лектор – плагиатор. Это уже не важно: сорвана вся до-аттестация. Характерно, что переведено и использовано в выступлении лишь фрагментарно. Налей себе навара, он тёплый, я посмотрю пока.
Окно в комнате Гадешо выходит в город. Я наблюдаю за поведением тех, кто управляет подводами на перекрёстке. Я не слышу реплик, но всё читается по жестам. Все недовольны всеми. И никто этого не скрывает. Это было бы затруднительно – иногда репликами обменяться необходимо, а когда узлы диалогов схватываются, взаимно перетекает то, что каждый имеет сказать друг о друге. Во всей своей полноте. Получается, индивид всю жизнь платит за то, чтобы сократить пересечения с другими, а дистанцию вынужденного сближения при этом увеличить. Но без себе подобных сходит с ума. Кто за год, а кто к концу семерицы, особенно если приналечь на забвение. Нуждаясь в ком-то, этим же и тяготится. Отмечаю: интересная двойственность. Вопрос самому себе: а достаточно ли для уравновешивания этого псевдо-противоречия наших стандартных категорий в языке5? Интересно, может ли существовать слово, в терминах Предков, подходящее для этой двойственности?
Фиксирую: нет полного удовлетворения от применения стандартной категории6.
– Этот документ посвящён квантованию времени, – вытаскивает меня в реальность Штиглиц. – Авторы-предки описывают время как последовательность приставленных друг к другу, в одну прямую линию, кирпичиков, манипулируя при этом их длиной. Меры стоимости, деньги, использованы лишь как пример. Ирония в том, что основной посыл состоит как раз в проблеме корректного перехода из одной системы отсчёта времени в другую.
– Значит ложь белобрысого имеет в своей основе его неверное толкование сути этого документа? Неправильно перевёл? – уточняю я.
– Перевёл правильно. Нельзя также сказать, что вырвано из контекста с ущербом для корректности вычислений. Возможно, весь, более широкий по сравнению с лекцией, документ также является мета-ложью. Я пока не успеваю сообразить, так ли это и, тем более, в чём первопричина обмана. Возможно, корень лжи – в пренебрежении нерушимости направления течения времени. Рассуждаю на ходу…
Дальнейшее я отложил в память поаккуратнее, протоколом.
[Штиглиц]: Мы определяем вектор самого Времени направлением эволюции, так как всё, вообще всё, построено на эволюции манипуляций и ‘жадности’, то есть встроенном желании всего, в том числе нас, сэкономить силы, энергию, волю мира. Это направление лежит в основе существования. Нельзя даже гипотетически, даже для обоснования умозрительных рассуждений, вставать задом наперёд, спиной к будущему. Время – это не точная тонкая стрела, не вектор. Это конус, пучок разлетающихся из кишки под высоким давлением песчинок.
– Если это конус, причём без конкретных краёв, – говорю я, – значит правдоподобие предсказаний в конструкции «сначала вот это, следовательно потом вот это» и так далее – принципиально недостижимо.
– Достижимо, я так понимаю. Оглядываясь назад, всегда можно сказать, что в событиях была неоспоримая логика. Однако, угадать именно ту последовательность, которая имеет максимальные… неверная формулировка… нужные шансы – нереально.
– А как же уведомление о туманах? – спрашиваю.
– Так ведь нет другой такой горы: сеттингу можно приписывать атрибуты искусственности. Вообще, нет смысла предсказывать, восклицая: «Смотрите, это основной сценарий. Это наша странная асимптота!». Надо подходить к вопросу по-другому: Что должно произойти, чтобы то, что я хочу увидеть в конце, действительно сбылось? Какие ключевые вехи должна пройти система, чтобы сохранить или приобрести целевые атрибуты?
– Разумно, – я благодарю товарища и бегу одеваться. У меня родился план. Лучшая оборона – это нападение.
⁂
Пансо не рад моему вторичному визиту и скрывать этого не стал. На этот раз я подготовился. В архиве мне удалось сопоставить несколько разрозненных фактов, так что вехи жизненного пути трудника я представлял. Свет жизни он увидел в знаковом году распада Империи. Был с матерью в эвакуации пару лет. Голодал, хотя мог бы жить дома, вместе с братом, в занятом офицером войск Волкариума тёткином доме. Недоедание, уже в мирное время, послужило толчком к женитьбе. К супруге своей он прибился на мясо. Буквально. Хронически голодал и увидел в ней избавление. Прямых воспитанников не было, из-за стерильности, но внучатого племянника воспитать успел. Много лет занимался трапперством, поставлял пушнину и камасьи для снегоступов в церковные мастерские. Когда стала ломить спина от походов в холодные края вниз по реке, пошёл в трудники. Супруга его к тому времени умерла, а племянник растворился где-то в Маристее. С братом не общается.
– Доброе утро, мастер… – тут он внимательнее смотрит на жетон, – магистр Жеушо.
‘Неплохое начало’, – отмечаю я про себя и стараюсь развить успех:
– Я по делу, дорогой Пансо, надолго тебя не отвлеку. Может, присядем, – увлекаю я его во внутренний двор и занимаю место так, чтобы устроившемуся напротив труднику солнце светило в спину. В важной процедуре нет второстепенных деталей, а я люблю свои процедуры.
Я кладу на стол монету в пять тэллеров, которую предварительно выбрал из самых неза́тертых, а после этого отполировал об войлок моего зимнего унта. По лицу Пансо я убеждаюсь, что ярко сверкнувшая в выгодном освещении монета произвела нужное мне впечатление. Он не умеет читать воздух, и это хорошо.
– Тут оплата тебе подоспела по договору долгосрочного обслуживания той чёрной арганорской колы, с оплатой в конце каждой селены, – говорю я, выкладывая на стол формальную бумагу и изъятую у белобрысого купчую. Почерк в договоре и в купчей совпадал – мастерство не потерять и в забытьи. Датировка: селену назад.
– А как же господин… – начал было Пансо, но я прерываю его.
– Умер, – говорю. – Веду вот изыскание, закрываю его долги.
Я нагло вру, но полученный вчера шквал сверкающего небесно-нитного материала позволяет мне перестраховаться за счёт непомерного перерасхода драгоценного сырья. Я продолжаю:
– Договор подпиши, будь любезен, а то в прошлый раз недоработали. И колу перегони на вашу скрытую стоянку, пока изыскание идёт. Вот поручение.
Он отвёл взгляд вправо-вниз и потрогал ладонью заднюю часть своей шеи, выражая спокойное попустительство.
Тут я высыпаю на стол ещё шесть монет по пол-тэллера, тоже заблаговременно прошедших предпродажную подготовку валенком: «И катки обратно переставь на изначальные, будь добр. Это уже по соглашению с моей канцелярией. Бумагу по факту выполнения работ принесу».
Пока трудник ошалело пересчитывает деньги, я театрально в полуобороте махнул ему шляпой «счастливо оставаться», сделал вид, что ухожу, не забрав подписанного им договора, но к тому моменту, когда Пансо ссыпал монеты себе в кошель, я оборачиваюсь:
– Да, кстати. Чуть не забыл. Жалобы тут поступали на тебя.
Я выкладываю две кляузы. Они написаны в том духе, что мол негоже держать на монастырском дворе какие-то бесовские штуки. Чёрные, непонятного назначения. Хуже того – треугольные. А всем известно, что глаз в треугольнике – символ нечестивого. Анонимные, конечно. А почерк – пансовских сослуживцев, имена которых я заприметил на нагрудных нашивках ещё вчера; благо в канцелярии, куда я уже успел утром метнуться, архив за много лет, с удобным классификатором, в том числе по именам.
Он поджал крайние фаланги пальцев правой руки в выражении раскаяния.
– Туда же их? – указу́ю перстом на жаровню, хоть она сейчас и без накалённых углей. Смотрю на него в упор. Кисть второй руки положил на договор. И указательным… по месту подписи легонько постукиваю.
⁂
Остаётся последний штрих. Я вкладываю в него всю душу. Пишу прошение вышестоящему начальству. Дескать, в некоторых языках Предков понятие «вынужденное усиление стараний при появлении нового человека в коллективе, чтобы не потерять статуса в глазах начальства» умещалось всего в шесть символов. Но и это много. А я, как новый в коллективе действительный аспират, сам готов свети его к нулю, взявшись за дело, первое своё дело, пахнущее откровенным «белым», то есть делом с пустой папкой. Прикладываю утреннюю сводку о десятерном убийстве за крепостной стеной. Тем более, что я по одной из жертв уже веду изыскание, хоть и незначительное. Даю копию задним числом сделанной записи в журнале и подкрепляю тончайшей паутиной намёко-лжи, позволяющей, при желании проверить моё утверждение, быстро натолкнуться на показания свидетелей, что да, дело какое-то брал, в мастерскую ходил. Шлифую всё это наново кроткой, благоверной эрудицией о “проверке свежеприобретённого меча в деле посредством убийства первого попавшегося на перекрестке человека”. Проставляю намерение в классе «деньги нужны, очень сильно». Для честности. Сдаю в процедурный кабинет. Всё. Теперь ждать.