Алексей Новиков-Прибой – Поединок. Выпуск 10 (страница 59)
— Водки дай!
Поняв, что спорить бесполезно, Сергей толкнул дверь в комнату.
Невеселый, но по-своему богатый посадский уют: буфет с темно-зелеными в пупырках стеклянными дверцами, громадный диван с надсаженной полочкой и зеркальцем, комод красного дерева, явно приобретенный по случаю, и массивный дубовый стол под зеленым в оборках абажуром.
Стоя у стола, их ждала сожительница Сергея Клава, одетая уже, прибранная.
— Готовь на стол, — приказал ей Сергей. И Саше: — Садись, рассказывай.
Сам стал неспешно одеваться. Саша рассказывал:
— В Шебашевском меня хотели машиной задавить. Сантиметров на пять промахнулись. Потом, как за зайцем, по всему Инвалидному рынку гонялись. Только там меня хрен догонишь. Когда они это поняли, машину бросили. А в машине паренька с ножом в горле. Шофера.
— Дела, — констатировал уже одевшийся Сергей, следя, как Клава ставила на стол миску с капустой, стаканы, хлеб, бутылку водки.
— Да ты того паренька знать должен. Пухой кличут.
— Как же. Холуй Семеныча, — Сергей в догадке вскинул голову. — Семеныч?
— Вряд ли. Я его у «Астории» обрубил, а сам на попутке добрался.
— Ну, а если его машина поблизости ждала?
— Все может быть, — согласился Саша. Помолчали.
раздался вдруг сверху неверный, колеблющийся голос. Пели в мансарде, куда прямо из комнаты вела крутая лестница.
Песня звучала, как волчий вой, вой смертельно раненного волка. И лихость в ней предсмертная была, и отчаяние, и надежда неизвестно на что, и забытье.
Саша, вскочив, отпрянул к стене, требовательно спросил:
— Кто там?
Сергей захохотал, засмеялась и Клава.
— Клавдия, иди успокой его. — Клава стала подниматься наверх, а Сергей объяснил: — Батя ее там. Приехал сегодня с Болшева, ну и выпил лишнего. Заснул вроде, а теперь, видишь, проснулся.
— Всего-то я бояться стал, — Саша жалко улыбнулся и вернулся к столу.
— Руки тебе оторвать за тот мешок с рисом! — жестко сказал Сергей. Саша промолчал: говорить было нечего. Спустилась Клава.
— Он водки просит.
— Прямо как ты, Саша, — Сергей вилкой выдернул из непочатой бутылки залитую сургучом картонную пробку, налил стакан, протянул Клаве. — Отнеси.
— А мне пить что-то расхотелось, — признался Саша. Клава пошла наверх.
Сергей проводил ее взглядом.
— Ты, верно, крупную шайку тронул, Сашок. Как ни охраняют пути, все равно чуть ли не каждую ночь грабеж. Умело орудуют, нахально. На днях вагон американской тушенки, говорят, распотрошили. А ты понимаешь, что такое по сегодняшней жизни вагон тушенки? Надо полагать, и мешок твой с рисом оттуда. В милицию обратиться надо.
Саша поднял голову, криво усмехнулся.
— То-то и оно, — продолжил Сергей. — Замазался ты.
— Артура жалко, — вдруг сказал Саша.
— Какого еще Артура? — раздраженно удивился Сергей. — Ты себя жалей, Сашок.
— Его папа с мамой Артуром назвали. А на рынке он под кликухой ходил. Ай ты, Пуха, Пуха!
— Еще тебе кого жалко? Может, Семеныча? — ядовито поинтересовался Сергей.
— Нет, Семеныча мне не жалко, — рассеянно ответил Саша.
— Ты о себе думай! Как жить будешь, куда пойдешь. Дорожек, тропинок, тропочек перед тобой — не перечесть. А жизнь одна. Выбирай, Сашок, дорогу, выбирай!
— Ну, я пойду, — Саша поднялся.
— Я провожу? — предложил Сергей. — У тебя заночевать могу.
— Так теперь и будешь при мне вечным стражем? Не надо, Серега. Да и здоровье твое не богатырское.
— Это точно, — горько согласился Сергей.
Сверху опять понеслось:
— Живут же люди! — сказал Саша и направился к дверям.
Дорога от Кочновского по Красноармейской до Мало-Коптевского переулка недалека. Но преодолевал ее Саша долго. Рывками, бросками, через большие остановки, когда он осматривался, проверял, не следят ли, не целятся ли. Как на войне. Как на фронте.
У себя в комнате Саша закрыл на задвижку окно, закрыл на ключ дверь, потушил свет и поднял бумажную штору. Не раздеваясь, плюхнулся на диван, закинул руку за голову и стал слушать ночь. Проблеяла на путях одинокая «овечка». Зашумел где-то рядом автомобиль и, недолго поурчав на холостых оборотах, снова зашумел и удалился. Тишина. Саша лежал с открытыми глазами.
В темной синеве окна незаметно появилось еле различимое пятно. И слабый звук возник. Кто-то пытался открыть окно. Саша беззвучно вскочил, осторожно повернул ключ в двери, приоткрыл ее и метнулся в коридор.
Он обогнул угол, прижимаясь спиной к стене, угрем вывернулся к палисаднику и увидел неясную фигуру, которая громко барабанила в стекло его окна и звала Аликовым голосом:
— Саша! Саша!
Саша бесшумно приблизился к Алику и спросил прямо в ухо:
— Ты что орешь?
Алик присел от неожиданности, но тут же пришел в себя, обернулся, посмотрел на Сашу гордо и ответил сугубо официально:
— Если ты думаешь, что я пришел мириться с тобой, то горько ошибаешься: я не намерен возобновлять дружеских отношений.
— Да ну! — картинно удивился Саша.
— Не «да ну», а вот так.
— Так зачем ломишься ко мне?
— Только что приехал отец, и я ему все рассказал. Он хочет тебя видеть.
— Палыч приехал! — обрадовался Саша. — Так пусть отдыхает! Завтра поговорим!
— Завтра, то есть сегодня, — уточнил Алик, — он уезжает опять.
— Тогда пошли, — решительно сказал Саша, и они пошли. Саша впереди, Алик — воспитанно — сзади.
По деревянной лестнице поднялись на второй этаж. Светила синяя маскировочная лампа. Саша вдруг резко оглянулся. На лице его, синем от лампы, был ужас. Алик мгновенно развернулся к опасности и, получив могучий пинок в зад, покатился к межэтажной площадке.
— Что здесь происходит? — поинтересовался невысокий складный мужчина средних лет в гимнастерке с отложным воротником, к которой по-довоенному были привинчены два ордена Красного Знамени — боевого и Трудового. То был лихой рубака — командир в отряде Сиверса и армии Буденного, председатель контрольной комиссии Орловского губкома в 1924 году, студент Промакадемии с 28-го года, а уже с 31-го — начальник строительства многих и многих военно-промышленных объектов. Отец Алика и Ларки. И Сашин отец. Даже больше, чем отец. Иван Павлович. Палыч.
— Алик поскользнулся! — охотно объяснил Саша и посочувствовал до невозможности фальшиво: — Ты такой неловкий, Алик!
Алик уже встал и снизу смотрел, как они обнимаются. Иван Павлович отодвинул Сашу, полюбовался на награды.
— Пошли на кухню, герой. Все спят, поговорить нам больше негде.