Aleksey Nik – Граница Вчерашнего Дня (страница 2)

– Я не одна из твоих итераций, – сказал он.

– Я тоже, – ответила она. – Поэтому мы оба все еще здесь.

На экране на стене мелькнуло изображение. На секунду на нем появилась станция «Октябрьская», серп и молот, молодой майор, ожидающий на платформе, которая существовала сразу в трех временах. Затем изображение стабилизировалось, показывая только их отражения, наложенные друг на друга.

Аркадий сделал свой первый выбор. Он не извлек информацию. Он спросил.

– Как тебя зовут?

– Елена, – ответила она. – Но меня звали Саша. И Лена. И Виктор. Это зависит от того, в каком воспоминании ты находишься.

Комната как будто вздохнула. Голос Корсака потрескивал в интеркоме, но слова были перевернуты, как фонетический палиндром. Аркадий отсоединил разъем. Головная боль появилась сразу, как тиски, сжимающие годы, которые он провел, читая чужие грехи.

– Давай попробуем что-нибудь новое, – сказал он. – Расскажи мне историю, в которой меня нет.

Она улыбнулась. Это была самая печальная улыбка, которую он когда-либо видел, а он видел, как Москва вспоминала себя до полного забвения.

– Был город, – начала она, – где у каждого было по две тени. Одна для тела, другая для воспоминаний. Проблема заключалась в том, что через некоторое время никто не мог понять, какая тень отбрасывается каким светом. Поэтому они начали ходить боком, стараясь не терять из виду обе тени. Так Москва научилась двигаться сразу в двух направлениях.

Аркадий встал. Его ноги сделали те же движения, но на этот раз он их заметил. В этом и заключалась разница между воспоминанием и переживанием: в внимании.

– Я заберу тебя отсюда, – сказал он.

– Ты уже говорил это раньше, – ответила Елена. – А потом всегда вспоминаешь, почему не можешь этого сделать.

Он подошел к двери. Она открылась. Корсака там не было. Коридор тянулся бесконечно в обе стороны, выложенный черно-белыми квадратами, как шахматная доска, в которую он уже забыл, как играть.

Аркадий сделал шаг вперед. Плитка под его ногой была такой же температуры, как и бумага. Это было его якорем. Остальное было просто данными, а данные можно было выбирать.

За его спиной раздался голос Елены, не в воздухе, а через разъем, все еще прикрепленный к его виску.

– Снег падает вверх, когда ты помнишь, что нужно на него смотреть, – прошептала она. – В этом секрет. Ты должен помнить, что нужно смотреть.

Он вытащил разъем из кожи. Соединение прервалось со звуком, похожим на разрыв страницы. Коридор превратился в одно направление, влево, ведущее по бетонной лестнице к метро, к снегу, который падал так, как того хотела гравитация.

Но он унес с собой образ: поднимающийся снег, лицо дочери, зеркало, которое отказалось показать ему то, что он ожидал. Воспоминание было теперь в нем, размножаясь. Он чувствовал, как оно заселяет его нейроны, вежливое, как гость, который никогда не уйдет.

На вершине лестницы ждал Корсак, его молодое лицо теперь выглядело старше, как будто время ускорилось за те несколько минут, что Аркадий провел внизу.

– Что ты узнал? – спросил Корсак.

– Вопрос, – ответил Аркадий.

– Нам нужны ответы.

– По моему опыту, это одно и то же.

Корсак протянул ему чип с данными. С миниатюрного изображения на чипе смотрело лицо самого Аркадия, но глаза были не те. Они смотрели на что-то за камерой, на то, что уже произошло.

– Твой файл, – сказал Корсак. – Тот, которого у тебя не должно быть.

Аркадий взял чип. Он был теплым. Сейчас все было теплым. Различие между реальностью и воспоминаниями стало вопросом температуры, а его руки были холодными.

Он сунул чип в карман и прошел мимо Корсака к турникетам метро. Город наверху забывал себя в реальном времени, здания меняли адреса, улицы переименовывались в честь корпораций, которых уже не существовало. Только метро оставалось неизменным, воспоминанием о будущем, погребенным под настоящим.

Сообщения Саши светились в его линзах, семнадцать не открытых истин. Он открыл последнее. Это было видео, которого он избегал.

Она стояла в комнате, которую он не узнавал, моложе, чем должна была быть, держа в руках табличку: «Я не твоя память. Я твое последствие».

Видео повторялось. Она держала табличку. Она держала табличку. Она держала табличку. Аркадий посмотрел его семнадцать раз, по одному разу за каждое сообщение. На семнадцатом повторении табличка была пустая. На восемнадцатом – на ней был его собственный почерк: «Я не твое следствие. Я твой выбор».

Он удалил сообщение. Удаление тоже было выбором. Он помнил, как это делал, и воспоминание об этом было уже теплее, чем само действие.

Поезд прибыл. Он сел в него. Вагон был пуст, за исключением пожилой женщины, которая выглядела так, как могла бы выглядеть Елена через тридцать лет, если бы ей позволили нормально стареть. Она вязала что-то красное.

– Это поезд вчерашнего дня? – спросила она, не поднимая головы.

– Такой линии нет, – ответил Аркадий.

– Тогда почему она показана на карте?

Он посмотрел на цифровую карту над дверями. Красная линия пульсировала, но названия станций были перевернуты: «Октябрьская» стала «ЯкцарбокО». Снова симметрия палиндромов. Система смеялась над ним на своем языке.

Он вышел на следующей остановке, которая была той же, что и та, на которой он вошел. Корсак стоял на платформе, точно так же, как и раньше, но его шляпа была в руке.

– На этот раз ты ехал дольше, – сказал Корсак.

– Я шел медленнее, – ответил Аркадий. – Это одно и то же.

Они стояли на станции с серпом и молотом, два человека, пытающиеся вспомнить, какую революцию они должны были совершить. Снег падал вверх на рекламные щиты, сбой в алгоритме городской рекламы, который стало слишком дорого исправлять.

Аркадий почувствовал, как чип с данными в его кармане горит, как уголь. Он мог бросить его на рельсы. Он мог съесть его. Он мог отдать его старушке, вязавшей в поезде. Каждый выбор был ветвью, и каждая ветвь уже была выбрана раньше.

– Я прочитаю это дома, – сказал он Корсаку. – Старые протоколы. Без отвлекающих факторов.

– Есть чистая комната…

– Я больше не хожу в чистые комнаты. Они нервируют воспоминания.

Корсак кивнул, как кивают сумасшедшим, которые еще могут пригодиться. Аркадий узнал этот жест. Он сам его придумал.

Он поднялся по эскалатору в московскую ночь, которая не хотела заканчиваться. Город стал воспоминанием о самом себе, и все были просто читателями, выбирающими, какой версии верить.

У двери своей квартиры он остановился. Запах вареной капусты исчез. Вместо него пахло духами его бывшей жены, ароматом, который был снят с производства в 2035 году.

Внутри на экране на стене было семнадцать сообщений от Саши. Он не открывал их. Он сел в кресло, держа в руке чип с данными, и налил водку, которая уже была налита.

Воспоминания начались. Он сидел в квартире и читал файл о женщине, которая читала, как он читает о ней. Он решил остановиться.

Но не остановился.

Глава 2: Протокол Мнемозина

Чистая комната была не комнатой, а зданием. Mnemosyne Corp купила бывшую Советскую Государственную Библиотеку, опустошила ее и заполнила серверами, гудевшими на частоте человеческой мысли. Аркадий прошел через главный зал, где карточный каталог все еще оставался как музейный экспонат, каждый ящик был помечен годом и травмой. Прошлое было индексировано здесь, сопоставлено с желанием.

Доктор Лена Петрова встретила его у стола выдачи, который теперь служил пунктом контроля безопасности. Она была одета в белый халат поверх черного водолазного свитера – униформа человека, верящего в гигиенические свойства минимализма.

– Ты опоздал, – сказала она. – Воспоминания субъекта ухудшаются. Мы теряем связность с каждым часом.

– Связность переоценивают, – сказал Аркадий. – Некоторые из моих лучших ошибок были несогласованными.

Она просканировала его с помощью устройства, измеряющего синаптическую латентность. Он помнил, как проектировал первую версию этого сканера. Тогда он был более громоздким, как и все инструменты истины.

– Ваши показатели на грани, – сказала Петрова. – Вы занимались самолечением.

– Я занимался самопониманием. Это разные вещи.

Они прошли через дверь, которая раньше вела в комнату редких рукописей. Теперь она выходила в коридор со стеклянными камерами, в каждой из которых плавал субъект в сенсорной депривационной камере. Тела были лишь корпусом для имплантатов, которые можно было считывать более четко, когда электрический шум мозга был сведен к минимуму.

– Сколько их? – спросил Аркадий.

– Двенадцать тысяч, – ответила Петрова. – Те, у кого был положительный результат на близость к Границе.

– А Свидетель?

– Она другая. Она не близка к Границе. Она есть Граница.

Они остановились у последней камеры. Резервуар был пуст, но показания приборов свидетельствовали о полной нейронной активности, как будто мозг генерировал воспоминания без тела, которое могло бы их содержать. Аркадий почувствовал, как его собственное тело стало тяжелее, уравновешивая ее невесомость.