Aleksey Nik – Граница Вчерашнего Дня (страница 1)
Aleksey Nik
Граница Вчерашнего Дня
Глава 1: Последнее подлинное воспоминание
Они называли это законом «Последнее подлинное воспоминание». Аркадий называл это гарантией занятости. Он сидел в квартире, пахнущей вареной капустой и стариком, и смотрел на экран, где женщина плакала по дочери, которую она никогда не теряла. Воспоминание было чистым, помеченным и проверенным, но дочь все еще была жива – Аркадий проверил. Женщина заплатила за имплантацию ложного горя, утраты, более значимой, чем могла дать ей ее реальная, посредственная жизнь. Он должен был подтвердить, что это терапевтическая мера. Вместо этого он налил себе еще водку.
На его консоли зазвенел длинный тире. Это было не сообщение, а повестка в суд, в формате ФСБ, с красной рамкой и шифрованием. Он должен был вздрогнуть. Инстинкты советской эпохи умирали тяжело, даже в 2038 году. Вместо этого он пил. Водка была настоящей. Бутылка была настоящей. Дрожь в его левой руке была очень настоящей.
– Ты игнорируешь мои звонки, – написала его дочь. Она все еще использовала текстовые сообщения, старомодные, как пергамент. Саша отказалась от имплантата. Назвала это колонизацией. Он назвал это паранойей, но в последнее время слова выходили не так, как надо, как будто он переводил себя с мертвого языка.
Повестка пульсировала. Они нашли еще одного. Свидетеля. Имя, которое они использовали в деле «Зеркало» до того, как Аркадий ушел в отставку, до того, как они засекретили его собственные воспоминания о расследовании и заблокировали их за брандмауэром, который он помог разработать. Семь лет забвения, стертые одним сигналом.
Он включил защищенную линию. Его отражение в темном экране показывало лицо, которое он узнавал, но не мог вспомнить – не дежавю, а что-то хуже. Наоборот. Жамевю. Лицо было его, но контекст отсутствовал, как будто он видел свою мебель в квартире незнакомца.
– Волков слушает, – сказал он. Голос, который ответил, был молодым, слишком молодым.
– Майор Корсак. Нам нужно, чтобы вы кое-что прочитали. Это… рекурсивно.
Аркадий знал, что это значит. Он сам написал определения, когда определения еще имели значение. В окне была видна московская зима, снег, падающий косо в неоновом пустоте, голографические рекламные объявления. Он уже видел этот снег, падающий вверх, в воспоминании, которое ему не принадлежало. В этом и заключалась проблема рекурсивных данных – они заражали. Вы не просто читали их, вы принимали их у себя.
Голос Корсака ждал на линии. Аркадий слышал дыхание молодого майора, звук человека, который все еще верил в иерархию.
– Мы посылаем машину, – сказал Корсак. – Через тридцать минут. Директор хочет, чтобы вы связались напрямую.
– Директора не существует, – сказал Аркадий. – Эта должность была упразднена после последней реструктуризации. Кто-то должен был следить за этими вещами, даже если никто не платил за это.
– Тогда исполняющий обязанности директора. Голос Корсака стал более напряженным. Тот, кто имеет полномочия восстановить твой допуск к секретной информации.
Аркадий рассмеялся. Это прозвучало как кашель. Он не хотел допуска, с тех пор как увидел, что он позволяет делать. Дело «Зеркало» научило его, что память – это не запись, а история, которую ты рассказываешь себе, и что государство стало очень хорошим редактором.
– В чем дело?
– Женщина. Возраст неопределен. Имплантат – прототип, который мы считали снятым с производства. Корсак сделал паузу. Сэр, на чертежах ваша подпись.
Бутылка водки была пуста. Аркадий посмотрел на нее, пытаясь вспомнить, когда он ее в последний раз наполнял. Он не мог. Это был первый урок его профессии: ты не забываешь, но можешь потерять контекст. Память без хронологии – это просто шум.
Он встал. Его ноги помнили распределение веса, автоматические корректировки для тела, которое слишком долго сидело. Тело сохраняло свои собственные воспоминания, мышцы и кости. Их было сложнее подделать.
– Пришлите координаты, – сказал Аркадий. – Я поеду на метро.
– Нам нужно обеспечить вашу безопасность.
– Вам нужно, чтобы я был пьян, – сказал Аркадий. – А я пьян. Метро безопаснее.
Он прервал связь, не дав Корсаку возможности спорить. Молодые всегда хотят спорить, как будто правду можно выиграть. Аркадий понял, что правду нужно пережить.
Сообщения Саши светились на экране, нечитанными в течение нескольких дней. Он пролистал их, не читая, а просто считая. Семнадцать. Столько же, сколько ей лет. Раньше такая симметрия что-то значила для него, когда он верил в закономерности. Теперь это была просто еще одна рекурсивная шутка, которую подшучивала над ним вселенная.
Последнее сообщение было в виде видеофайла. Он не открыл его. Вместо этого он надел пальто с пуленепробиваемой подкладкой, которая не остановила ничего важного. У двери он остановился. Квартира дышала за его спиной, радиаторы издавали ритмичный стук, который он слышал уже семь зим. Он попытался вспомнить первую ночь здесь, после развода, после того, как он перевез три коробки с книгами и старый служебный пистолет своего отца. Воспоминание было там, помеченное и сохраненное, но когда он к нему обратился, стены были не того цвета. Кто-то отредактировал его прошлое, или он с самого начала не обращал на это внимания. В любом случае, с каждым днем это различие становилось все менее важным.
В метро пахло озоном и жареным тестом. Аркадий стоял в вагоне, а не сидел, потому что стояние – это выбор, который не дает заснуть. Остальные пассажиры смотрели в свои очки или на стены. Где-то плакал ребенок – последний звук в Москве, который не пропускался через динамик.
Он вышел на станции «Октябрьская», где на мраморных потолках станции все еще красовались серп и молот, сохранившиеся теперь как ироничная архитектура. Корсак ждал на платформе, молодое лицо под старой меховой шапкой, противоречие поколения, унаследовавшего зимы своих дедов, но не их убеждения.
– Ты выглядишь хуже, чем на фотографиях в деле, – сказал Корсак.
– Дело устарело, – ответил Аркадий. – Я обновился.
Корсак провел его через служебную дверь, по бетонной лестнице, где температура падала как камень. Секретный объект находился под метро, в бункере, построенном для войны, которая уже произошла, но не так, как все ожидали.
– Она в изоляции, – сказал Корсак. – Комната экранирована, но имплантат вещает на частоте, которую мы не можем заблокировать. Он поет, сэр. Как модем из девяностых.
– Поэзия, – сказал Аркадий. – Старые машины были более душевными.
Они остановились у двери, обмотанной желтой лентой: «БИОЛОГИЧЕСКАЯ ОПАСНОСТЬ / МЕМЕТИЧЕСКИЙ». Противоречие в терминах, но, в общем-то, как и все это учреждение. Аркадий почувствовал, что его руки стали твердыми. Это был его театр: момент перед чтением, когда история еще могла быть чьей угодно.
– Вам это понадобится, – сказал Корсак, протягивая ему нейронный разъем. Новая модель. Прочитывает три уровня шифрования.
Аркадий взял его, почувствовав вес. Он был легче старых. Прогресс означал, что инструменты наблюдения стали похожи на украшения.
– Ты не войдешь?
– Приказ. Корсак сжал челюсти. Говорят, ты единственный, кто не заблудится.
Аркадий почти улыбнулся. Они были правы, но не по тем причинам, о которых думали. Он не заблудится, потому что он уже был там, живя в петле, в которую собирался войти. Дверь с шипением открылась. Внутри Свидетельница сидела на пластиковом стуле, уставившись на стену, в которой отражалось ее собственное отражение, но на тридцать лет старше.
Она не подняла головы, когда он вошел. Ее волосы были белыми, хотя лицо было гладким. Еще один рекурсивный артефакт – воспоминания старят тело, а время останавливается.
– Здравствуй, Аркадий, – сказала она, не дав ему заговорить. Ее голос был голосом его дочери.
Он почувствовал, как пол наклонился, а затем выровнялся. Это был трюк. Они всегда начинали с чего-то личного, с крючка в твоих собственных данных.
– Моего имени нет в твоем файле, – сказал он.
– В твоем тоже нет, – ответила она. – В этом и смысл.
Он сел напротив нее, держа в ладони холодный нейронный разъем. Снаружи Корсак наблюдал за ними через стекло, видя только то, что ему позволяла видеть система. Аркадий видел больше или меньше, в зависимости от того, как далеко он зашел.
– Мне сказали, что у тебя бесконечная память, – сказал Аркадий.
– Мне говорят то же самое о вас, – ответила Свидетельница. – Давайте сравним?
Он прикрепил разъем к виску. Соединение произошло мгновенно, и поток данных, пахнущий озоном и старыми книгами, хлынул белым потоком. Ее воспоминания открылись, как город, в котором он никогда не бывал, но который узнавал по сновидениям. Снег, падающий вверх. Лицо дочери, которой у него никогда не было. Зеркало, в котором отражалась задняя часть его головы.
Замкнутый круг начался. Он сидел в комнате и читал женщину, которая читала, как он читает ее. Рекурсия была идеальной, замкнутой системой. Единственной переменной был выбор.
– Что ты хочешь? – спросил он, не зная, кого из них он спрашивает.
– Посмотреть, выберешь ли ты на этот раз по-другому, – ответила она. – Сорок седьмой раз обычно бывает последним.
Аркадий почувствовал воспоминание о том, как его рука тянулась к бутылке водки, которой не было. Вместо этого он потянулся к ее досье, физическому, которое дал ему Корсак. Бумага была теплой. Это был знак. Бумага не имела температуры в памяти. Она была реальной.