Алексей Небоходов – Возвращение Гетер (страница 4)

Нина Петровна кивнула. «Техники» — специалисты из особого отдела КГБ — проведут финальную проверку помещения, а заодно составят акт о проведённой профилактике инженерных систем. Этот акт станет единственным упоминанием о том, что сегодня ночью в палате кто-то вообще находился.

К рассвету режимное крыло снова погрузилось в тишину. Нина Петровна закончила заполнять документы, спрятала секретные бланки в сейф и теперь пила второй за ночь чай, глядя в окно на предрассветную Москву. Где-то там, в городе, спала семья Анны Никоновны — Сергей, дети, отец. Утром к ним приедут двое в штатском — вежливые, сдержанные, с отработанными фразами соболезнования. Расскажут о трагической случайности, о том, как врач умерла на ночном дежурстве от сердечной недостаточности. Покажут документы, предложат помощь с организацией похорон за счёт министерства. Может быть, намекнут на персональную пенсию для семьи.

По крайней мере, Нина Петровна верила, что так и будет — семья не узнает ни о палате, ни о заместителе министра, ни о том, чем на самом деле были ночные дежурства Анны Никоновны последние пятнадцать лет.

С приходом утра прибыла дневная смена. Молоденькая медсестра Танечка, принимая пост, удивлённо посмотрела на пустой крючок, где обычно висела форменная одежда Анны Никоновны.

— А где Анна Никоновна? — спросила она. — У неё же сегодня дежурство в первой смене?

— Заболела, — коротко ответила Нина Петровна, застёгивая пальто. — Позвонила ночью, сказала, что плохо себя чувствует. Я передала главврачу.

Танечка кивнула, не задавая больше вопросов. К обеду она, как и все в больнице, узнает о скоропостижной смерти доктора Ставицкой. Будет искренне плакать, вспоминая, какой Анна Никоновна была внимательной, отзывчивой. Никогда не свяжет её отсутствие этим утром с ночными событиями за дверями с латунными табличками.

Нина Петровна вышла через служебный ход. Мартовское утро встретило промозглым ветром и мокрым снегом. Она подняла воротник пальто, достала из сумки потрёпанные кожаные перчатки и неторопливо пошла к автобусной остановке. Ещё одна ночная смена закончилась. Завтра начнётся новая.

Через час после её ухода в палату номер два вошла бригада в форме электромонтёров. Проверили каждый сантиметр помещения специальными приборами, замазали разводы от протечки на потолке свежей краской, обновили уплотнители на оконной раме. Затем один из них достал небольшой баллончик и распылил содержимое в воздух — нейтрализатор запахов.

К восьми утра палата была готова к приёму следующего пациента. На тумбочке стояла свежая бутылка коньяка и два чистых хрустальных бокала. В шкафу лежали выглаженные простыни. В проигрыватель вложена пластинка — запись Марио дель Монако.

Ничто не напоминало о том, что несколько часов назад здесь оборвалась человеческая жизнь.

Глава 2. Семья

Мартовское солнце едва пробивалось сквозь тяжёлые шторы цвета состаренной бронзы в квартиру на Чистых прудах. Свет ложился косыми полосами на паркет, уложенный «ёлочкой», за семьдесят лет местами потёртый до белёсого оттенка. Пахло вчерашним ужином, утренним кофе и полиролью для мебели — неистребимый запах старых квартир, где десятилетиями жила одна семья. К нему примешивался едва уловимый аромат духов «Красная Москва».

Елена сидела перед зеркалом в своей комнате, торопливо нанося тушь на ресницы. Старенькое зеркало в деревянной раме с потемневшей позолотой отражало бледное лицо с тёмными кругами под глазами — бессонная ночь над конспектами. Синяя тушь ленинградской фабрики «Лента» была из последнего тюбика, который мама достала через знакомую заведующую отделом парфюмерии. Тушь заканчивалась, и Елена наносила её экономно, по чуть-чуть.

Уже три дня её не оставляло непонятное беспокойство. Мама снова не ночевала дома, сославшись на дежурство, но что-то в её голосе, когда звонила предупредить, показалось странным. Напряжённость, усталость, неестественность. Впрочем, ночные смены случались часто — врач высшей категории в ведомственной больнице не принадлежала себе.

В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась без стука — на пороге стоял Олег, высокий, широкоплечий, в синем спортивном костюме с эмблемой «Динамо». Растрёпанные тёмные волосы, пронзительный взгляд, который никогда не задерживался на собеседнике, — в свои двадцать он всё ещё выглядел вечно недовольным подростком.

— Лена, ты не видела мои кроссовки? С белой полосой, — спросил он, потирая заспанные глаза.

Елена вздохнула, не отрываясь от зеркала.

— В прихожей, под вешалкой. Ты их вчера там оставил.

— Блин, опаздываю, — пробормотал Олег. — Тренер убьёт. Второй раз на этой неделе.

Он скрылся так же быстро, как и появился. В коридоре остался запах зубной пасты и одеколона «Шипр», слишком резкого для раннего утра.

Елена вернулась к зеркалу. Высокие скулы, выразительные глаза, грациозная линия шеи — все говорили, что она невероятно похожа на мать. «Точная копия», — часто повторял дед, глядя на них с гордостью и тревогой, которую Елена не могла до конца понять. Сходство с матерью и радовало, и тяготило. Анна Никоновна была красива — строгой красотой, которая с возрастом не исчезает. Люди постоянно ожидали от дочери того же совершенства, той же безупречности.

Закончив, Елена завинтила тюбик и спрятала в шкатулку с немногочисленной косметикой — помада цвета тёмной вишни, кремовые тени, маленький флакон духов «Быть может» в бархатном мешочке — подарок матери на восемнадцатилетие. Духами Елена пользовалась по особым случаям, а день предстоял обычный — третий курс Историко-архивного института, палеография, полустёртые буквы на пергаментах времён Ивана Калиты.

Взглянула на настенные часы — старинные, с мерно покачивающимся маятником. Времени хватало. Мысленно прикинула маршрут: если повезёт с метро и не будет давки на «Кировской», доберётся быстро. Встала из-за туалетного столика, подошла к книжному шкафу, где аккуратными стопками лежали учебники и конспекты. Взяла тетрадь в коричневой обложке с наклейкой «Палеография», учебник Черепнина и папку с ксерокопиями древних рукописей. Сложила в старую кожаную сумку, доставшуюся от матери.

На кухне звякнула посуда. Никон Трофимович уже встал и готовил завтрак — овсяную кашу с изюмом, чёрный чай и два кусочка белого хлеба с маслом, посыпанные сахаром. Рацион он соблюдал с армейской дисциплиной пятьдесят лет — с тех пор, как вернулся с фронта и начал работать в аппарате ЦК. На пенсии привычки остались: газета «Правда», прочитываемая от первой до последней страницы, радио «Маяк» по утрам, абсолютная тишина в квартире во время программы «Время».

Елена наскоро оделась — серая юбка чуть ниже колен, белая блузка с кружевным воротничком. Строго и аккуратно, как и полагалось студентке идеологически важного вуза. Поверх накинула тёмно-синий свитер с высоким горлом — в аудиториях было прохладно даже в марте. Расчесала длинные тёмные волосы, собрала в простой пучок. Однокурсницы иногда подшучивали над её старомодной причёской, но Елена не обращала внимания. Мода приходит и уходит, а образование остаётся — так говорила мама.

Выйдя из комнаты, столкнулась с Олегом, который пронёсся по коридору с кроссовками в руках, бормоча что-то нецензурное. Дед называл внука представителем «потерянного поколения» — не заставшего войну и уже слишком пресыщенного, чтобы ценить достижения социализма. Олег был спортсменом, подающим надежды в лёгкой атлетике, он тренировался пять раз в неделю и мог получить путёвку на международные соревнования, если бы не вспыльчивый характер и проблемы с дисциплиной.

— Олежек, не забудь бутерброды — я оставила в холодильнике, — окликнула Елена.

— Некогда! — бросил он через плечо. — Куплю пирожок в буфете.

Он прыгал на одной ноге, пытаясь натянуть кроссовку, и чуть не потерял равновесие.

— Подожди, куртку забыл, — Елена сняла с вешалки потрёпанную джинсовую куртку и протянула брату.

Олег остановился, взглянул на сестру — впервые за утро осмысленно.

— Спасибо, — он взял куртку и неожиданно добавил: — Не дозвонился вчера маме в больницу. Сказали, она не в своём отделении. Ты не знаешь, где она?

Беспокойство, не отпускавшее Елену третий день, стало острее.

— Наверное, консультировала в другом корпусе. Ты же знаешь маму — её вечно дёргают со всех сторон. Обещала быть дома к обеду.

Олег кивнул, не выглядя убеждённым, но времени на разговоры не было. Он натянул вторую кроссовку, схватил сумку с тренировочной формой и выскочил за дверь:

— Передай деду, что я на соревнованиях до вечера!

Хлопнула входная дверь, и в квартире стало тихо. Елена прошла в гостиную, где у окна, в глубоком кресле с высокой спинкой сидел Никон Трофимович — сухощавый, с военной выправкой, которую сохранил вопреки возрасту. Крупные узловатые руки с выступающими венами держали газету «Правда» с привычной основательностью. Седые волосы коротко подстрижены, лицо в глубоких морщинах, особенно вокруг глаз. Одет, как всегда, безупречно: отглаженные брюки со стрелками, рубашка с галстуком. На груди — планка с орденскими колодками, которые он не снимал даже дома.

— Доброе утро, дедушка, — внучка подошла и коснулась губами морщинистой щеки.

— Доброе, Леночка, — отозвался он, не отрываясь от газеты. — Завтракать будешь? Кашу сварил, на всех хватит.