Алексей Небоходов – Возвращение Гетер (страница 2)

— Давай-давай, не тяни, — поторопил Кулагин, отхлебнув из бокала. — И музычку бы включить. У тебя там была пластиночка хорошая, итальянская…

Анна подошла к проигрывателю и поставила пластинку — контрабандная запись Марио дель Монако. Ещё одна привилегия закрытого этажа: музыка, которой не было на советском радио.

Первые ноты арии Каварадосси из «Тоски» наполнили комнату. Анна закрыла глаза, позволив музыке унести сознание далеко отсюда. Потом открыла — и начала расстёгивать блузку.

Пальцы двигались в такт музыке, перламутровые пуговицы расстёгивались одна за другой. Блузка распахнулась, открыв кремовый шёлк бюстгальтера с тончайшим французским кружевом по краям чашечек. Сняла, аккуратно повесила на спинку стула. Расстегнула юбку — та соскользнула вниз, открыв плавную линию бёдер в шёлковых трусиках в тон, с такой же кружевной окантовкой и маленьким бантиком посередине. Бюстгальтер расстегнулся и упал к ногам — высокая грудь с розоватыми сосками. Трусики скользнули вниз, обнажив тёмный треугольник волос, аккуратно подстриженный по краям.

Анна стояла перед Кулагиным обнажённая. Он видел её десятки раз, но каждый раз реагировал с тем же тяжёлым, жадным дыханием. Тело знало, что делать. Разум мог отправиться куда угодно.

— Иди сюда, красавица, — хрипло выдохнул Кулагин, похлопывая ладонью по колену. — Каждый раз — как в первый, ей-богу.

Анна улыбнулась — не губами, только уголками рта. Такая улыбка не требовала участия глаз. Подошла медленно, покачивая бёдрами ровно настолько, чтобы казаться соблазнительной, но не вульгарной. Села на колени к Кулагину, почувствовала, как мясистая ладонь стиснула бедро.

— Виктор Семёнович, вы сегодня особенно напряжены, — произнесла тихо, опустив глаза. Голос звучал мягко, с певучей интонацией, которую она приберегала только для таких встреч. — Позвольте, я помогу вам расслабиться.

Руки потянулись к узлу галстука. Столько лет, столько мужчин, столько галстуков — советских, болгарских, чешских, иногда английских. Этот был из Парижа, судя по фактуре шёлка, — видимо, обладатель недавно вернулся из командировки. Узел поддавался неохотно, пальцы работали без спешки, пока мысли уже ускользали от блёклого лица с отвисшей нижней губой, от тяжёлого дыхания, в котором смешивались коньяк и болгарские сигареты «Шипка».

«Елена просила тушь для ресниц, — вспомнила Анна, расстёгивая рубашку Кулагина. — Ленинградскую «Ленту», синюю. Говорит, у подруги такая. Где же достать? У Нины в универмаге спросить? Или Маргарита Львовна обещала выручить, как поедет к сестре…»

Анна расстегнула рубашку «пациента» и помогла выпутаться из рукавов. Руки Кулагина тем временем двигались по её телу, оглаживая грудь, сжимая соски, скользя по спине. Со стороны это выглядело бы как страсть. Для Анны — ещё одна разновидность работы, на которую она реагировала отработанным образом: лёгкий наклон головы, тихий вздох, подставленная для поцелуя шея.

— Анечка, золотце, никто не умеет так, как ты… — бормотал Кулагин, притягивая её ближе, зарываясь лицом между грудями. — Эти молодые дурочки… Ничего не умеют… А ты — женщина…

Она слышала эти слова много лет, от разных мужчин, с разными интонациями. Тело отвечало заученным образом: выгибалось, подавалось навстречу, губы шептали нужные слова. А мысли текли дальше.

«Олегу нужны новые ботинки. Может, попросить достать через спецраспределитель? Хотя неудобно — и без того слишком часто приходится пользоваться. А если через комиссионку? Там на прошлой неделе видела импортные, югославские. Дорого, но качественные…»

Рука Кулагина скользнула ей между ног, надавливая с уверенностью человека, привыкшего получать желаемое. Анна ответила тихим стоном — не потому что чувствовала возбуждение, а потому что так полагалось.

— На кровать, — скомандовал Кулагин, шлёпнув по её бедру с силой, оставившей красный след на бледной коже. — Хочу тебя как следует…

Анна поднялась с его колен и прошла к кровати. Расположилась среди белоснежных простыней, зная, как выгоднее показать тело. Этому не учат в медицинском. Этому учит жизнь, когда дают понять, что квартира на Чистых прудах — не право, а одолжение, и что благополучие семьи зависит от твоей сговорчивости.

Кулагин, кряхтя, поднялся с кресла. Грузное тело с обвисшим животом и бледной, почти синеватой кожей двигалось к кровати. Неуклюже избавлялся от брюк, пыхтя и ругаясь, когда они застревали на ботинках, которые забыл снять.

«Сергей опять забыл оплатить телефонный счёт, — думала Анна, наблюдая за приготовлениями «пациента» с выражением нетерпеливого ожидания на лице. — Второй раз за три месяца. Хорошо, что заметила квитанцию на столе. Завтра нужно зайти в сберкассу до работы. А ещё у него скоро день рождения. Что подарить? В прошлый раз был шерстяной шарф, но он его почти не носит… Может, запонки? Те, серебряные, в комиссионке на Арбате…»

Кровать прогнулась под тяжестью Кулагина. Навалился, прижимая её к матрасу, губы с жадностью впились в шею, оставляя влажные следы. Руки Анны обвились вокруг его шеи — правильный жест, правильная реакция. Тело раскрылось, принимая его, — так полагалось.

— Анечка, Анечка, — бормотал он, вторгаясь одним резким движением, без предисловий. — Какая ты горячая, боже мой…

Анна ответила тихим стоном и выгнулась навстречу. Боли почти не было — годы научили подстраиваться, расслабляться в нужный момент. Удовольствия не было тоже. Только отстранённое наблюдение: немолодой, потный, тяжело дышащий мужчина с красным от напряжения лицом — и она, с полуприкрытыми глазами, точно знающая, когда вскрикнуть, когда прошептать нежное слово, когда двинуть бёдрами навстречу.

«А ещё нужно вызвать сантехника, — крутилось в голове, пока тело двигалось в заданном ритме. — В ванной кран снова подтекает. И бабушке позвонить, она обещала связать Лене свитер к осени. Шерсть уже купила, бежевую, тонкую. Нужно уточнить размер».

— Сильнее, да… Вот так! Да… — хрипло командовал Кулагин, увеличивая темп, его хватка на её плечах усилилась до боли, от которой останутся синяки. Анна отметила это мимоходом — придётся несколько дней носить блузки с закрытыми плечами. И Сергею снова солгать. Синяки — от сумок, от ушибов в троллейбусе — арсенал оправданий давно отработан. Он поверит. Всегда верит.

Кулагин перевернул её на живот одним резким движением. Анна не сопротивлялась. В этой позе он не видел её лица, и она могла позволить себе сбросить выражение томного возбуждения. Он нависал сзади, толстый живот шлёпал её по ягодицам при каждом толчке, руки сжимали бёдра с силой, которая завтра превратится в россыпь сине-жёлтых пятен.

За окном — темнота. Анна повернула голову, взглянула на часы на тумбочке: четверть двенадцатого. Михалыч уже наверняка дремлет в такси у служебного входа, прислонившись к холодному стеклу. Подстроилась под ускорившийся ритм Кулагина. Скоро всё закончится — успеет доехать до Чистых прудов, принять душ до возвращения Сергея. Он задержится на кафедре — стопка непроверенных курсовых на столе не уменьшалась с утра.

Анна уткнулась лицом в подушку, позволяя себе на мгновение прикрыть глаза. Пятнадцать лет этой жизни. Пятнадцать лет двойного существования. Днём — терапевт, автор научных статей, мать двоих детей. Ночью — тело, которое используют за привилегии. Сергей даже не догадывается, какой ценой оплачена его спокойная жизнь.

Кулагин двигался всё быстрее, дыхание становилось рваным, прерывистым. Анна знала: скоро. Ещё несколько минут — и можно будет пойти в душ, смыть запах одеколона, пота, семени. Заставила себя двигаться энергичнее, отвечать на каждый толчок — чем активнее, тем быстрее закончится.

И вдруг что-то произошло — что-то незнакомое, не вписывающееся ни в один отработанный сценарий этих ночей.

Острая боль пронзила грудь — внезапная, незнакомая. Анна попыталась вдохнуть, но воздух застрял на полпути. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

«Что происходит?! — мелькнула паническая мысль. — Неужели… Нет…»

Кулагин, не заметив перемены, продолжал двигаться, приближаясь к кульминации. Дыхание перешло в рычание, ногти ещё сильнее впились в кожу. Он был слишком поглощён собственным удовольствием, чтобы заметить, как Анна пытается перевернуться, как ладони судорожно цепляются за простыню.

— С-стой… — попыталась произнести она, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Боль расширялась, заполняя грудную клетку, растекаясь по рукам, поднимаясь к шее. Лёгкие сдавило. Каждый удар сердца отдавался новой волной боли. Звуки доносились глухо — хриплое дыхание Кулагина, скрип кровати, ария Каварадосси, набирающая силу.

Анна с трудом повернула голову. Внезапно стало нечем дышать. Белая статуэтка балерины на столике у кровати вдруг расплылась, запульсировала, меняя форму, закружилась перед глазами, сливаясь в одно сплошное светлое пятно, которое стало стремительно уменьшаться, поглощаемое наступающей со всех сторон тьмой.

«Елена… Олег… Сергей…» — имена родных мелькнули в угасающем сознании.

Кулагин достиг пика, вскрикнув и вздрогнув всем телом — в этот момент сердце Анны, не выдержав, остановилось. Последняя мысль была не о семье, не о прожитой жизни. Неожиданно для себя она подумала о туши для ресниц для Елены: «Где же достать эту синюю тушь?..»