Алексей Небоходов – Шоу Бомбацио (страница 2)

Мужчина наблюдал внимательно, не торопясь, и только когда женщина отвернулась, чтобы найти что-то на стуле, опустил оптику на стол. Ладони привычно отняли окуляры от лица, и наблюдатель остался у окна, не поднимая глаз. Несколько секунд ничего не происходило.

В такие минуты обычно приходит возбуждение — то, что называют желанием, когда хотят почувствовать себя живыми. Но здесь его не было. Никогда не было, и в этом, он полагал, заключалась разница между ним и остальными — теми, кто тысячами листает страницы с чужими телами на экранах, кто по вечерам включает Peephole и считает это нормальным. Он не возбуждался. Он понимал. Сердце билось ровно. За стеклом по-прежнему шёл дождь, капли бежали по раме, и на подоконнике под их тяжестью подрагивала бледная полоска света. Мужчина смотрел не наружу, а куда-то между стеклом и стеной, будто пытался вспомнить что-то или, наоборот, забыть. А в душе копилось, переполняясь, что-то, чему он не мог подобрать определения: не страсть, не злость, не тоска — что-то более тихое и необратимое, не похожее ни на одиночество, ни на желание. Скорее, привычка видеть и ничего не испытывать — привычка, которая за годы стала единственным способом быть наедине с собой. Ему просто стало мало. Смотреть стало мало.

Мужчина постоял ещё минуту, подошёл к столу, опустился в продавленное кресло и уронил пальцы на клавиатуру. Экран освещал руки так, будто они чужие. Какое-то время он не мог понять, что теперь должен делать. Всё оставалось на своих местах — рукопись на столе, аккуратные пометки на полях, красный карандаш, — только внутри что-то изменилось: маленький, почти незаметный сдвиг — полумрак в комнате не исчез, дождь за стеклом тоже, но сам он стал другим.

Жёлтый прямоугольник окна в доме напротив дрожал за мокрым стеклом, ничего не обещая и не утешая.

Кресло скрипнуло, когда мужчина выпрямился и перевёл взгляд на монитор. В темноте экран сиял почти агрессивно: чёрное поле и неоново-розовые полосы, подсвечивавшие логотип — глаз в замочной скважине, вглядывавшийся так, будто ему не было ни сна, ни покоя. Интерфейс Peephole наблюдатель знал — видел сотни раз в пабах, мельком, на чужих телефонах, в новостях. Чернота, вспышки розового, бегущие цифры пикового индекса по нижней кромке. Но сейчас его интересовало одно — раздел «Написать нам».

Пальцы дрогнули, когда открылась форма: чёрный фон, полоска розового, пустое поле для текста. Мужчина занёс руки над клавиатурой, но не начал сразу — будто ждал разрешения, которого никто не мог дать.

Первую фразу писал медленно, спотыкаясь, набирая буквы одну за другой. «Добрый вечер,» — пальцы замерли, потом снова задвигались. Он пытался подобрать тон: официальный или личный, деловой или что-то вроде признания. Начал с «Я хочу рассказать о ней» — потом стёр: слишком глупо. Попробовал формальнее — слова превращались в пустоту. Стирал, переписывал, снова стирал. Так он делал всё: аккуратно и терпеливо, и всегда без результата.

Рука потянулась к кружке на краю стола — холодной, с коричневым осадком на дне. Мужчина поднёс её к губам, но не сделал глотка, поставил обратно, стукнув по столешнице чуть сильнее, чем собирался, и по столу прошла тихая дрожь.

Напор мыслей иссяк. Пальцы зависли над клавишами, и на секунду он представил, каково это — оказаться по ту сторону экрана, стать точкой, через которую кто-то смотрит на мир. Ощущение мерзкое, чужое, почти тошнотворное — как увидеть себя в чужом бинокле. Но мысль промелькнула быстро, не задержавшись. Она всегда проходила быстро.

Потом набрал без пауз: «Она живёт так, как будто никто не смотрит, хотя за ней наблюдают годами». Перечитал — показалось дурацким. Провёл пальцем по тачпаду, стёр полстроки, добавил: «Меня зовут…» Нет, имя называть не стоило. Снова стёр, оставив только «я». Он не ощущал ни стыда, ни азарта — только потребность продолжать.

За стеклом зашевелились тени. Мужчина откинулся в кресле, встал и подошёл к окну. На улице всё было, как обычно: фонарь горел, по тротуару бежали редкие ручейки, а в проёме окна напротив сидела женщина с книгой. Даже в тусклом электрическом свете было видно, как она держит кружку — обеими руками прижав к груди, словно защищая от холода, который остался снаружи. Белая майка с растянутой горловиной, на плече виден след от лямки. Читала внимательно, не торопясь, переворачивала страницы, иногда поднимала взгляд, будто что-то вспоминала. Левым боком к стеклу — всегда левым, он давно это заметил — и это почему-то вызывало в нём злость, тихую и тупую, как зубная боль: всё, что видишь, никогда не станет твоим. Впрочем, злость — неточное слово. Он бы сказал: нетерпение.

Наблюдатель вернулся к ноутбуку. Набор текста шёл рывками — иногда хотелось добавить пафоса, но чем дольше он смотрел на слова, тем быстрее они обесценивались. Так у него проходили ночи: хотелось донести что-то важное, а заканчивалось всё скукой. Впрочем, он не считал себя скучным. Просто ответственным и точным, каким и положено быть человеку с его привычками.

Мужчина печатал:

«У меня к вам просьба. Не выдуманная, не ради денег.

Я слежу за ней давно. Это не просто интерес — я знаю про неё больше, чем любой её знакомый. Могу сказать, что именно она делает каждую ночь: когда читает у окна, всегда сидит левым боком. Всегда пьёт чай из белой кружки — на ней написано Keep Calm, только надпись почти стёрлась. Держит обеими руками, иногда загибает палец под ручку, как школьница, у которой замёрзли пальцы. Эта кружка у неё дольше, чем все романы, которые она написала.

Когда дождь — всегда поправляет волосы двумя пальцами, только у левого виска. Машинально, но одинаково. Не знаю почему. Может, так удобнее.

Каждое воскресенье, почти ровно в девять, она кому-то звонит. Разговаривает долго, час или больше. Я не знаю кому — но это всегда один и тот же разговор: длинный, трудный, привычный. За это время три раза меняет позу, один раз обязательно подходит к окну и смотрит вниз. Лицо в эти моменты не отличается от обычного, но движения становятся тише, будто боится кого-то разбудить.

Когда ссорится с парнем, плачет не как все: не закрывает лицо руками, не всхлипывает в подушку. Просто сидит и смотрит в пол, а слёзы стекают по щекам. Обычно минут пятнадцать. Однажды плакала почти час, но не переставала смотреть на телефон».

На этом месте наблюдатель остановился. Слова казались слишком личными, почти бестактными, но удалять не хотелось. Никто другой не написал бы этого, потому что никто не видел, как она плачет. Он снова отодвинул руки от клавиатуры, потянулся к кружке, но и на этот раз не стал пить.

Ему хотелось добавить что-то, что объяснило бы эту его внимательность — не оправдало, а именно объяснило. И он написал, почти не задумываясь:

«Я читал её роман. Не книгу — рукопись, двести страниц, распечатку. Она лежала у меня на столе два дня, и я перечитал несколько раз, делал пометки на полях. Это не как у других. В её тексте нет фальши — она не сочиняет, а будто выговаривает себя до конца».

Наступила долгая пауза. Мужчина смотрел на текст, не двигаясь. Ему хотелось звучать возвышенно, но слова скатывались в пошлость — «не могу себя сдержать», «желаю её ночами» — он печатал и тут же стирал, не решаясь дочитать написанное. Набирал: «Она не похожа на других», «Ваша программа должна сделать про неё выпуск», «Кто-то должен показать, как она живёт, без прикрас». Эти строки ему показались чужими и были удалены почти сразу. На секунду возникло ощущение, что письмо не столько про женщину в окне напротив, сколько про него самого — про человека, который всю жизнь наблюдает, записывает и остаётся за кадром. Но эта мысль, как и все подобные, не задержалась.

Наблюдатель написал последние строки коротко, без лишних слов:

«Я не могу выразить всё это нормально. Может быть, вы сами поймёте, если посмотрите. Я просто хочу, чтобы она появилась у вас в шоу. Она заслуживает этого больше, чем кто-либо другой».

Всё было готово. Мужчина не стал перечитывать и проверять на ошибки — даже текст не выделил. Нашёл глазами розовую кнопку на краю экрана и нажал, ощущая, как внутри что-то оборвалось. Или нет. Скорее, встало на место. Автоматическое уведомление вспыхнуло сразу — на чёрном фоне большие белые буквы, которые не гасли: «Ваше письмо принято редакцией Шоу Бомбацио». За этой фразой не скрывалось ничего — никакого анализа, одобрения или отказа, просто факт, что письмо дошло.

Мужчина потянулся к биноклю, привычно поднёс окуляры к глазам. В окне напротив женщина всё ещё читала, прижимая кружку к груди обеими руками. Она не знала.

Глава 2. Невидимая

Алина проснулась без будильника — телефон, выключенный на ночь, чтобы батарея продержалась до вечера, лежал на краю стола. Предоплатный счётчик электричества под потолком мигал жёлтым: четыре фунта двадцать пенсов, и цифра эта каждое утро оказывалась меньше, чем накануне.

В квартире стояла густая, неподвижная тишина. За окном едва слышно шумела листва, из кухонной ниши тянулся ровный гул холодильника. Вытяжка в ванной уже работала — она включалась вместе со светом, наполняя тесное пространство негромким механическим дребезжанием. Потолок нависал низко, краска по углам местами пошла пузырями, а у стыка с карнизом проступили заботливо замазанные трещины. Алина быстро умылась и почистила зубы — при нынешнем балансе счётчика каждая лишняя минута освещения съедала остаток на счету, после обнуления которого квартира погрузится в темноту и холод: ни чайника, ни обогревателя, ни света.