Алексей Небоходов – Шоу Бомбацио (страница 10)

Она продолжала сидеть на холодном линолеуме, руки не дрожали, слёзы не шли. Осталось то, что труднее слёз, — тихая пустота без дна и без края, с которой нельзя было ни бороться, ни договориться. Если бы сейчас её увидели двадцать миллионов — а именно так и было, потому что где-то в здании на Шордич-Хай-стрит, за чёрной дверью без ручки, серверы Peephole записывали всё, что можно записать, — она бы не заплакала и не побежала. Сидела бы, как сейчас, среди осколков кружки и своей жизни, ничего не объясняя, потому что объяснять было некому, да и нечего.

На счётчике в коридоре оставалось два фунта восемьдесят — хватит до пятницы, если не включать обогреватель. Курсор на ThinkPad продолжал пульсировать — триста двенадцать страниц, двадцать скачиваний, «Final». За окном дом напротив стоял тёмный, и Алина подумала — нет, теперь она была уверена, что тёмные окна — не значит пустые.

Она не двигалась. Не потому что не могла — просто не находила причины. За окном темнело, и оранжевые натриевые фонари на Доггетт-роуд зажглись один за другим, отбрасывая тени платанов на мокрый тротуар. Свет в квартире она не включала — сидела на полу у кухонной ниши, прислонившись спиной к стене, и холод линолеума давно стал привычным, как всё в этих двадцати пяти квадратных метрах рано или поздно становилось обыденным.

Телефон лежал экраном вниз. Корпус несколько раз вздрогнул от уведомлений, но Алина не тянулась к нему — пока не услышала длинную вибрацию, какая бывает при прямой трансляции. Тогда рука сама нашла телефон, перевернула, разблокировала.

Peephole загрузился мгновенно — чёрный фон, розовый глаз в замочной скважине, строка внизу экрана: «LIVE: Bambassio Special — The Auction». Алина поднесла телефон к лицу — единственный источник света в тёмной квартире, и из маленького динамика, тонко и металлически, полился голос, который знала вся страна.

Студию в Чизике она видела на четырёхдюймовом экране, сидя на полу в Кэтфорде, — и контраст не требовал слов. Двести кресел, расставленных амфитеатром вокруг круглой сцены, были заняты целиком. Двенадцать огромных экранов на стенах показывали логотип Peephole и бегущую строку ставок. Музыкальное вступление из динамика телефона превратилось в жестяной звон — те басы, от которых в зале вибрировали кресла, здесь стали комариным писком, и это было, пожалуй, единственное честное во всём происходящем: масштаб, уменьшивший звук до размеров её жизни.

Бомбацио стоял в центре — невысокий, коренастый, в тёмном костюме, с ровным загаром и зубами, которые заполняли всё лицо каждый раз, когда он улыбался. Сейчас он улыбался. Но маленькие карие глаза жили отдельно от рта — быстрые, цепкие, они охватывали всё сразу, пока баритон с лёгкой хрипотцой произносил слова, которые хотелось одновременно слушать и выключить звук:

— Добрый вечер, Англия! Сегодня — особый выпуск. Новое письмо. Новая героиня. И тридцать два мужчины, которые хотят оказаться рядом с ней! — пауза. Ведущий умел держать паузы так, что тишина ощущалась физически. — Шесть мест. Одно уже занято — автор письма участвует бесплатно. Остальные платят. Сколько — решают они.

Он понизил голос до интимного, почти домашнего тона, обращённого к двадцати миллионам человек, — и каждому давал ощущение, что обращаются лично к нему:

— На кону — миллион фунтов. И наша Алина.

Два слова — «наша Алина» — упали в тишину квартиры и легли на линолеум рядом с ней, тяжёлые и чужие. На полу в Кэтфорде девушка, которую только что назвали «нашей», прижала колени к груди и не отвела взгляда от экрана.

На дисплее возникла таблица: тридцать два анонимных номера, рядом с каждым — сумма. Розовые цифры на чёрном фоне, ни имён, ни лиц — только номера и деньги. Всё выглядело, как вечерние торги в Sotheby's — только вместо картины продавали живого человека, девочку, которую одноклассники час назад вспоминали как тихую и застенчивую. Под таблицей бежала полоса букмекерских ставок — коэффициенты обновлялись каждую секунду.

— Первая ставка — сто двадцать тысяч фунтов! — произнёс ведущий, и зал откликнулся сдержанными аплодисментами, как на благотворительном ужине, где хлопают каждому значительному взносу.

— Сто пятьдесят! — номера начали гаснуть.

— Сто восемьдесят! —два десятка строк исчезли, и оставшиеся цифры стали крупнее, пульсируя розовым.

Алина смотрела, как суммы растут и падают. Каждая превышала всё, что она заработала за шесть лет в Owl & Crescent — одиннадцать фунтов сорок четыре пенса в час, расстановка книг, касса, витрина. И вот незнакомец под анонимным номером выкладывал за право оказаться с ней в одном городке больше, чем стоила её квартира, её жизнь, все двадцать скачиваний её романа, вместе взятые.

— Двести тысяч! — объявил Бомбацио, и в голосе появилось удовлетворение человека, который выстроил всё это собственными руками и теперь видит, что механизм работает именно так, как задумано.

— Двести десять!

Экран дрогнул, цифры замерли. На чёрном поле осталось шесть строк — шесть номеров, за каждым из которых стоял мужчина, заплативший больше, чем Алина могла представить. Двадцать шесть других исчезли, словно и не существовали.

Бомбацио выдержал паузу — ту самую, отточенную двумя десятилетиями прямых эфиров. Поправил лацкан, провёл пальцами по микрофону и посмотрел в камеру так, словно видел Алину сквозь экран и дождь, сквозь стены этой квартиры — на полу, с телефоном у лица.

— А теперь, — произнёс он, и зубы снова заполнили весь экран, — познакомьтесь!

На сцену вышли семеро — шестеро победителей и автор письма, вперемешку, без указания, кто платил. На экране телефона их лица были не больше ногтя, но Алина вглядывалась в каждое, запоминая то немногое, что позволял маленький дисплей. Оливер — высокий, уверенный, с улыбкой, которая обещала больше, чем следовало. Эдвард держался тихо, по-книжному, и глаза у него были внимательные, очень неподвижные. Дэнни — коренастый, с широкой ухмылкой и северным акцентом, который был слышен даже через динамик. Найджел выглядел постарше остальных, и в жестах его чувствовалась отцовская размеренность. Марко — смуглый, подвижное лицо, руки в постоянном движении. Райан — широкоплечий, молчаливый, со шрамом над бровью. Кит не запоминался: средний рост, средние черты, человек, которого камера не находила интересным.

Семь лиц. Завтра она окажется заперта с ними в городке, откуда нельзя уехать. Каждого из семерых Алина видела раньше — или ей так казалось. Каждое лицо вызывало что-то в памяти: очередь на Кэтфорд-Бродвей, второй этаж даблдекера, отражение в витрине Owl & Crescent, силуэт на платформе Кэтфорд-Бридж. Семь мужчин — и ни одного она не могла привязать ни к месту, ни ко времени, но от каждого оставался тот тянущий, ноющий след в памяти, какой оставляет чужой взгляд, пойманный краем глаза и тут же ускользнувший, — и она так и не вспомнила где.

На экране телефона вспыхнули семь лиц — сначала размытые, нечёткие, как кадры камер наблюдения, потом поверх каждого наложилось имя, и к именам добавились короткие ролики.

Оливер Хант шёл первым — с уверенностью, которую не покупают, а наследуют. В ролике он стоял с бокалом у барной стойки и произносил: «Если хочешь выиграть — играй на победу». Сказал это неторопливо, как человек, которому редко говорили «нет».

Дэнни Бёртон ехал за рулём старого фургона, подбрасывал пачку чипсов и смеялся в камеру — улыбка доходила до глаз и внушала доверие ещё до того, как успеешь подумать, стоит ли доверять.

Эдвард Лэм — слегка потрёпанный, смотрел в объектив прямо, не мигая, не демонстрируя улыбки. В его клипе — книжный магазин, он листал страницы и произносил тихо: «Слова раскрывают людей, а не маскируют», — и в голосе была та неторопливость, за которой могла стоять настоящая глубина, а мог стоять пустой книжный шкаф.

Марко де Лука поднимал бокал в пабе, легко касался плеча собеседника и говорил: «Настоящее узнаёшь только вблизи — издалека всё одинаковое».

Найджел Кросс — седина, проступающая сквозь тёмные волосы, морщины вокруг глаз, в которых читался опыт. В ролике он сидел на парковой скамейке и произносил: «Лучшие решения принимают без лишних эмоций», — и в этой размеренности было что-то, что легко принять за спокойную уверенность и трудно отличить от давления.

Райан Коул — его ролик оказался короче прочих: ни одного слова, только взгляд в камеру — прямой, короткий — и тренировочный зал за спиной.

Кит Моррис — аккуратные каштановые волосы, черты лица, по отдельности неплохие, а вместе — такие, которых камера «не находит». Сидя у окна, он произнёс: «Тишина бывает громче крика», — и улыбнулся тонкой улыбкой, которая ничего не обещала и ничего не объясняла.

Семь роликов, по одному на каждое лицо и каждый голос, смонтированных так, чтобы каждый казался откровением. Алина смотрела на них снизу вверх — в буквальном смысле: лёжа на полу, держа телефон над собой, — и каждое лицо чем-то отзывалось в памяти. Оливера она видела — или думала, что видела — в отражении витрины на Льюишем-Хай-стрит.

Эдвард напоминал кого-то из очереди в Lidl. Дэнни мог сидеть через проход в даблдекере на сорок седьмом маршруте. Марко — стоять за спиной на платформе Кэтфорд-Бридж. Найджел, Райан, Кит — все они мелькали на периферии её обычных дней, в толпе на остановке, в дверях закусочной, в мокром отражении на тротуаре Доггетт-роуд. Ни одного она не могла привязать к конкретному месту или дню, но каждый оставлял в сознании мутный, неразрешимый зуд — ощущение, что тебя увидели раньше, чем ты увидела их.