Алексей Небоходов – Дом номер двенадцать (страница 3)

Старинные часы на каминной полке пробили одиннадцать. Звук разнёсся по гостиной, заставив Ксению вздрогнуть и бросить быстрый взгляд в сторону двери. Евгения же лишь чуть повернула голову, наблюдая за реакцией сестры.

– Ты слишком нервничаешь сегодня, – заметила она, поправляя складку на платье. – Это всего лишь часы.

– Мне кажется, я слышала шаги, – ответила Ксения, прислушиваясь. – Там, в коридоре.

– Это может быть папа или Силантьич, – пожала плечами Евгения. – Или никто. В этом доме постоянно что-то скрипит.

Ксения не ответила, но пальцы ее снова коснулись крестика. Движение было почти неосознанным, как дыхание.

Дверь гостиной открылась, и вошёл Илья Андреевич, семейный кучер, человек немногословный и мрачный. Он остановился у порога, переминаясь с ноги на ногу, явно смущённый необходимостью говорить с барышнями.

– Там это… – начал он, глядя куда-то мимо близнецов. – Демонстрация идёт. По бульвару. К военному училищу, сказывают. Не знаю, можно ли будет проехать, если вам куда надо будет.

Ксения незаметно перекрестилась. Евгения же подалась вперёд, в её взгляде вспыхнул живой интерес.

– Большая демонстрация? – спросила она. – Что кричат?

– Всякое кричат, – нахмурился кучер. – «Ура» больше. Потом про победу над немцами… – он запнулся, вспомнив фамилию хозяев. – Народу много. Флаги несут.

– Спасибо, Илья Андреевич, – кивнула Евгения. – Если мы соберёмся выезжать, я предупрежу заранее.

Кучер поклонился и вышел, прикрыв за собой дверь. Как только звук его шагов затих в коридоре, Евгения повернулась к сестре.

– Что ты думаешь? – спросила она, внимательно изучая лицо Ксении.

– О чём? – Ксения опустила глаза, словно избегая этого пристального взгляда.

– Ты знаешь, о чём. О войне. О том, что теперь будет с нашей семьёй.

Сёстры замолчали. В тишине они обменялись взглядами, полными того особенного понимания, которое бывает только у близнецов – словно безмолвный разговор, непонятный для посторонних.

Ксения первой отвела глаза. Пальцы механически поправили складку на платье, точно так же, как минуту назад сделала Евгения. Это было одно из тех зеркальных движений, которые они совершали неосознанно, будто управляемые одним разумом.

– Я боюсь, – наконец произнесла Ксения тихо. – Папа… Его фамилия теперь…

– Папа двадцать пять лет служит России, – резко перебила её Евгения. – У него Георгиевский крест. Он российский подданный. Никто не посмеет…

– Люди не всегда разумны, – возразила Ксения. – Особенно толпа. Ты не видела, что было вчера у немецкого посольства? А у магазина Циммермана на Мясницкой?

Евгения поднялась с дивана одним плавным движением и подошла к окну. Отодвинув штору, она посмотрела на улицу, где продолжалось шествие. Лицо её, обычно живое и выразительное, стало задумчивым.

– Посмотри, – позвала она сестру. – Они счастливы. Война для них – праздник.

Ксения неохотно подошла и встала рядом. Теперь, бок о бок, они казались неотличимыми – два силуэта на фоне светлого окна.

– Потому что они не знают, что такое война, – прошептала Ксения. – Папа знает. Он рассказывал…

Евгения вдруг взяла сестру за руку. Пальцы были тёплыми и твёрдыми.

– Что бы ни случилось, мы вместе, – сказала она. – Как всегда.

Ксения кивнула, но в глазах промелькнуло что-то странное – то ли сомнение, то ли предчувствие.

Карл Густавович поднимался по лестнице на второй этаж размеренным шагом человека, привыкшего контролировать каждое движение. В аптеке выдался редкий момент затишья, и он решил использовать его, чтобы проверить кое-что в кабинете наверху. Походка была точной – ни одного лишнего шага, ни единого ненужного поворота.

Коридор второго этажа встретил его прохладным полумраком и тишиной. Где-то в глубине дома слышались приглушённые голоса – вероятно, Мария Ивановна отдавала распоряжения по хозяйству. Из классной комнаты доносился размеренный голос Александры Александровны, диктующей диктант.

Карл Густавович миновал гостиную, бросив мимолётный взгляд на приоткрытую дверь. Дочери сидели у окна, глядя на улицу. Он хотел было окликнуть их, но передумал, заметив, с каким напряжением они всматриваются в происходящее на бульваре. Демонстрация всё ещё шла, судя по звукам.

Он продолжил путь по коридору, но когда дошёл до места, где стена делала небольшой изгиб, шаг замедлился. Здесь, в этом незначительном закутке, скрытом от случайных глаз, находилось то, что он не показывал никому – даже жене. Особенно жене.

Карл Густавович остановился и прислушался. Дом жил своей обычной жизнью, никто не обращал внимания на хозяина, стоящего у стены с бронзовым бра. Он бросил быстрый взгляд через плечо, убеждаясь, что коридор пуст, а затем осторожно повернул одну из веток канделябра на определённый угол.

Послышался тихий щелчок, и от стены потянуло лёгким сквозняком. Для случайного наблюдателя ничего не изменилось, но Карл Густавович знал, что теперь, если нажать на определённый участок стены, откроется потайная дверь, ведущая к узкой лестнице. Лестнице, спускающейся в тайную лабораторию.

Он протянул руку к стене, но замер, не завершив движения. От пальцев исходил едва уловимый запах химических реагентов – металлический привкус, который невозможно было смыть обычным мылом. Ногти были чуть желтоваты, а на подушечках указательного и большого пальцев виднелись крошечные тёмные пятна – следы недавних экспериментов.

Глаза Карла Густавовича за стёклами очков на мгновение затуманились. В них отразилась внутренняя борьба, терзавшая его последние месяцы. С одной стороны – научное любопытство, толкавшее его к экспериментам, с другой – растущее беспокойство о последствиях.

Из глубины дома донёсся звук открывающейся двери. Карл Густавович мгновенно опустил руку и отступил от стены. Лицо приняло обычное выражение сдержанной серьёзности. Он поправил очки и продолжил путь по коридору, словно просто проходил мимо. Потайная дверь осталась закрытой, храня свою тайну.

Проходя мимо зеркала в конце коридора, он мельком взглянул на своё отражение. Статский советник Карл Густавович Гильбих, уважаемый фармацевт, управляющий казённой аптекой военного ведомства, муж и отец. Внешне – образец порядка и надёжности. Никто не мог догадаться о тайнах, которые он скрывал в глубинах дома и собственного сознания.

За окном продолжала греметь демонстрация. Война входила в жизнь Москвы, и в дом номер двенадцать она тоже войдёт, хотя и не так, как все ожидают.

Сумерки опускались на Москву медленно. В кабинете Карла Густавовича, расположенном в дальнем углу второго этажа, вечерний полумрак казался особенно густым и значительным. Пламя керосиновой лампы на письменном столе отбрасывало неровный свет на лицо статского советника, высвечивая глубокие морщины на лбу и придавая чертам странное, почти потустороннее выражение.

Карл Густавович сидел неподвижно, глядя перед собой на лежащий на столе конверт. Белая плотная бумага с императорской печатью казалась неуместной среди научных журналов и фармацевтических справочников, аккуратными стопками разложенных по столу. Эти стопки он выравнивал каждое утро, прежде чем спуститься в аптеку, и каждый вечер, вернувшись наверх – ритуал, создающий иллюзию того, что мир упорядочен и подчиняется законам логики.

Стены кабинета были увешаны дипломами и свидетельствами о научных достижениях, но между ними в скромной деревянной раме висел портрет человека с длинной бородой и пронзительным взглядом – Парацельс, алхимик и врач, живший четыреста лет назад. Этот портрет, написанный по старинной гравюре, Карл Густавович заказал у художника, и каждый раз, когда его взгляд падал на изображение, он испытывал странное чувство родства с этим человеком, отвергнутым официальной наукой своего времени.

Шкаф у дальней стены кабинета всегда был заперт. Ключ от него Карл Густавович носил на цепочке вместе с карманными часами. За полированными дверцами из чёрного дуба скрывались книги, которые он никогда не показывал ни коллегам, ни семье: древние трактаты по алхимии, рукописи на латыни, арабские тексты о превращении металлов и философском камне, переведённые и переписанные его собственной рукой. Среди них были и личные записи – результаты тридцати лет тайных экспериментов, проводимых в лаборатории, о существовании которой не знал никто.

Карл Густавович взял конверт со стола, рука его слегка дрожала. Сквозь стёкла очков глаза казались увеличенными, в них читалась смесь эмоций: ожидание, страх и что-то ещё – что-то, напоминающее азарт игрока, поставившего на кон всё. Бледные тонкие пальцы, привыкшие отмерять миллиграммы порошков и капли настоек, осторожно коснулись сургучной печати.

Пятьдесят три удара сердца – он невольно считал их, прислушиваясь к пульсу, отдававшемуся в висках, – и печать была сломана. Лист бумаги с императорским гербом, извлечённый из конверта, зашуршал в руках. Аккуратный, изящный почерк великого князя Михаила Александровича, брата государя императора, выглядел почти по-женски нежным на фоне официальной бумаги.

«Дорогой Карл Густавович!

Пишу, чтобы известить Вас о моём предстоящем визите в Москву. События последних дней, как Вы понимаете, требуют присутствия членов императорской фамилии в древней столице, дабы поднять дух жителей в эти непростые времена.