Алексей Небоходов – Дом номер двенадцать (страница 2)

Здесь, в прохладе, война казалась далёкой. Привычные банки на полках, ящики с травами и тишина позволяли не думать о том, что за дверью – мир накалённого патриотизма. Шум шагов и крики «ура» едва доносились сюда.

Гильбих выпрямился, глубоко вдохнул. Исполнение долга оставалось неизменным: отпускать лекарства по военным накладным, соблюдая точность и порядок. Понадобятся препараты раненым – и никого не будет волновать, кто тот аптекарь, что их изготовил.

Отперев железный шкаф, он достал большую бутыль медицинского спирта. Взгляд остановился на неприметной двери в дальнем углу – входе в тайную лабораторию. Там, среди колб и рукописей, он трудился над исследованиями, о которых не знал никто. На миг захотелось спрятаться и забыться работой, но время ещё не пришло.

С бутылью в руках он поднялся наверх. В аптеке толпились офицеры, чиновники из военных учреждений, присланные интенданты. Каждая накладная регистрировалась Тарасовым, практикантки сновали взад-вперёд с пробирками и флаконами.

– Капли ландыша, йод, бинты, – перечислял Тарасов, оборачиваясь к Гильбиху. – Всё по накладным. Но уже жалуются: боятся, что скоро не хватит. И рвотное берут – говорят, помогает получить белый билет.

Гильбих сжал губы. Злоупотребление препаратами для уклонения от службы противоречило уставу, но он не стал вникать в причины. Следовало исполнять накладные.

За окнами оркестр гвардейского батальона играл марш, над улицей реял патриотический восторг. Гильбих поправил очки, оглядел аптеку – флаконы стояли ровными рядами, весы отрегулированы до миллиграмма, записи в журнале велись безошибочно. Его маленький мир оставался островком порядка посреди надвигающегося хаоса.

Он вернулся за прилавок и, как всегда, стал выдавать лекарства методично и точно. Голос звучал ровно, движения – сдержанны, взгляд – сосредоточен. Лишь руки, отмеряя микродозы, подрагивали, выдавая лёгкое волнение.

– Ваше лекарство готово, ваше благородие, – сказал он поручику. – Принимайте по пятнадцати капель на столовую ложку воды три раза в день.

Офицер кивнул, взял флакон и направился к двери. Но на пороге остановился:

– Скажите, господин аптекарь, вы не немец ли случаем?

В аптеке повисла тишина. Гильбих ощутил, как по спине пробежал холодок.

– Я российский подданный, господин поручик, – спокойно ответил он. – И служу России уже двадцать пять лет.

Поручик задумчиво кивнул и вышел. Голоса вновь наполнили помещение, работа закипела с прежней силой. Гильбих понимал: война с Германией превратит его фамилию в клеймо. Что это будет означать для него и семьи – он пока не знал.

За окнами всё ещё гремела демонстрация. Флаги развевались, люди кричали «ура», военный оркестр звучал всё громче. А внутри аптеки Карл Густавович Гильбих неуклонно выполнял своё призвание: отпускал лекарства по накладным и берёг порядок в своём маленьком, но отчаянно важном мире.

На втором этаже дома номер двенадцать царил иной мир – мир тишины, знаний и дисциплины. Классная комната Александры Александровны Гильбих была залита утренним светом, проникавшим сквозь высокие окна, выходящие на бульвар. В лучах кружились мельчайшие частицы меловой пыли, поднимавшиеся от доски всякий раз, когда рука хозяйки выводила очередную букву или цифру. Звуки с улицы доносились сюда приглушённо, словно классная комната существовала в ином измерении, где даже время текло иначе – размеренно, по строгим законам учебного процесса.

Александра Александровна стояла у доски, держа спину очень прямо. Высокая фигура в тёмно-синем платье с белым кружевным воротничком отбрасывала длинную тень на исписанную мелом поверхность. Волосы, уложенные в строгий пучок на затылке, не выпускали ни единой пряди. На тонком пальце левой руки поблёскивало обручальное кольцо – единственное украшение, которое она позволяла себе во время занятий.

– Склонение существительных второго типа, – произнесла она размеренно, выписывая на доске образец. Мел скрипел, оставляя чёткий след. – Именительный падеж: стол. Родительный падеж: стола.

Двенадцать детей разного возраста сидели за потёртыми деревянными партами, расставленными в два ряда. Чернильницы были аккуратно вставлены в круглые отверстия, перья лежали параллельно краю. Ученики смотрели на спину учительницы с тем особым напряжением, которое возникает в классе, ждущем момента, когда наставница повернётся и обратит взор на кого-то из них. Этот взгляд – строгий, внимательный, проникающий – сразу видел все шалости, недоделанные уроки и непрочитанные страницы.

С улицы долетел обрывок музыки – военный оркестр играл марш. Рука Александры Александровны на мгновение замерла, а затем продолжила выписывать падежи с удвоенной тщательностью.

– Винительный падеж: стол. Творительный падеж: столом, – голос не дрогнул, но пальцы, сжимающие мел, побелели сильнее обычного.

Она развернулась к классу одним плавным движением. Светло-голубые глаза медленно скользнули по рядам, задерживаясь на каждом лице. Дети непроизвольно выпрямлялись под этим взглядом.

– Итак, кто мне скажет, как будет «карандаш» в предложном падеже? – спросила она и указала на рыжеволосого мальчика во втором ряду. – Петя Соколов?

Мальчик вскочил, задев коленями парту, отчего чернильница опасно качнулась.

– О карандаше, Александра Александровна! – выпалил он, судорожно теребя краешек гимназической курточки.

– Верно. Садитесь, – кивнула учительница и направилась между рядами. Звук шагов был размерен, как тиканье настенных часов в углу комнаты.

Под портретом императора, строго взиравшего на класс с позолоченной рамы, лежала стопка букварей с потрёпанными углами. Рядом – линейка из тёмного дерева, которой Александра Александровна порой постукивала по столу, призывая к тишине. Никогда – по рукам, как делали некоторые учителя. Дисциплина здесь держалась не на физическом страхе, а на чём-то более глубоком – на уважении, смешанном с трепетом перед её непоколебимой уверенностью.

С улицы вновь донеслись звуки марша, на этот раз громче, отчётливее. К музыке примешивались выкрики толпы, и в окно было видно, как по бульвару движется людская река с флагами и транспарантами. Александра Александровна подошла к окну, бросила взгляд на улицу и сразу вернулась к столу. Рука, когда она поправляла шпильку в волосах, чуть заметно дрожала.

– Откройте буквари на странице тридцать шесть, – произнесла она. – Прочтите текст «Наша Родина» про себя, а затем мы разберём его вместе.

Пока дети шелестели страницами, она села за стол и сложила руки перед собой. Идеальная осанка, ни одного лишнего движения. Только глаза время от времени обращались к окну, за которым разворачивалось зрелище проявления народного патриотизма.

– Немецкие шпионы везде, – донёсся шёпот с последней парты. Худенький мальчик в очках, сын мелкого чиновника из почтового ведомства, шептал соседу, приставив ладонь ко рту. – Мой папа говорит, их уже ловят и сажают в тюрьму.

Александра Александровна встала. Лицо не выражало эмоций, но что-то в углах плотно сжатых губ говорило о сильнейшем внутреннем напряжении. Она взяла со стола указку и одним движением опустила её на деревянную поверхность. Хлёсткий звук разрезал тишину класса.

– Михаил Семёнов, – произнесла она негромко, но каждый в комнате услышал эти два слова. – Встаньте.

Мальчик в очках медленно поднялся. Лицо его побледнело.

– В этом классе говорят только тогда, когда спрашивают, – сказала Александра Александровна. – И только о том, о чём спрашивают. Сядьте и прочтите текст, как было велено.

Мальчик сел, пряча глаза. Учительница прошла между рядами парт, проверяя, как идёт чтение. Шаги были твёрдыми, как всегда, но внутри нарастала тревога. Слово «немецкие» кольнуло, словно острие тонкой иглы. Двадцать лет она была Гильбих, двадцать лет носила фамилию мужа, не задумываясь о её звучании. И вот теперь эта фамилия могла стать клеймом.

– «Наша Родина – Россия…» – начала читать вслух девочка с косичками, вызванная к доске.

Александра Александровна слушала, кивая в такт правильно прочитанным фразам. Она смотрела на детские лица, на которых ещё не было тени подозрительности. Но долго ли это продлится? Что скажут родители теперь, зная, что их детей учит женщина с немецкой фамилией?

Шум демонстрации на улице становился громче. Чей-то зычный голос выкрикивал что-то о победе над врагом. Александра Александровна сжала руки под столом так, что побелели костяшки пальцев.

В гостиной дома Гильбихов царил полумрак, несмотря на яркий августовский день за окном. Тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты наполовину, пропуская лишь узкие полосы света, которые ложились на персидский ковёр золотистыми лентами. В приглушённом освещении две фигуры на диване казались почти одинаковыми – будто зеркало отражало один и тот же образ.

Ксения и Евгения Гильбих, дочери-близнецы Карла Густавовича и Александры Александровны, сидели рядом, обе в платьях из светло-голубого батиста с одинаковыми кружевными воротничками. Волосы у обеих – каштановые, заплетённые в косы и уложенные вокруг головы короной. Одинаковые овальные лица, прямые носы, высокие скулы. На первый взгляд их невозможно было различить.

Но внимательный наблюдатель заметил бы тонкие различия. Ксения сидела чуть наклонившись вперёд, словно готовая в любой момент встать по чьему-то зову. Руки были сложены на коленях, пальцы нервно теребили маленький крестик на цепочке. Евгения же полулежала на диване, откинувшись на подушку, и взгляд её внимательно изучал комнату, словно каталогизируя каждую деталь.