Алексей Небоходов – Дело об украденной скрепе (страница 15)

Воздух в комнате пах догоревшими поленьями и тёплым воском свечей на каминной полке — воск стекал медленными каплями, образуя причудливые наросты на бронзовых подсвечниках. Малиновый бархат занавесей, задёрнутых плотно, не пропускал ни звука, ни света с набережной, и комната казалась отрезанной от всего дворца — замкнутый мир, где не действовали ни протокол, ни расписание. Стены были обтянуты тёмной тканью, без позолоченных панелей парадных залов, здесь не висело ни портретов предков, ни государственных символов — ничего, что напоминало бы хозяину о его должности.

Мундир Николая лежал на спинке стула — аккуратно накинутый, но не повешенный по форме, золотые эполеты ловили отблески угасающего пламени. Белое платье фрейлины покоилось на подлокотнике низкого дивана, шёлк мягко стекал к полу складками, которые при свете свечей казались живыми. Два предмета одежды по разные стороны комнаты — мундир и платье — рассказывали историю вечера яснее любых слов.

В коридоре за дверью прозвучал и затих размеренный шаг часового. Звук был едва слышным за толстыми стенами и тяжёлой дверью, но император различил его автоматически. Шесть лет на троне приучили его слышать то, чего не замечали другие, — шаги, голоса, скрип половиц, который мог означать и курьера с депешей, и заговорщика с кинжалом. Но сейчас шаги удалились, и тишина вернулась — мягкая, плотная, принадлежащая только им двоим.

Николай повернул голову и посмотрел на Александру Россет. Лицо спокойное, глаза полузакрыты от дремотной неги, губы чуть припухли. Она была из тех женщин, чья красота не нуждалась в драгоценностях и нарядах, и сама Александра Осиповна знала это не хуже, чем знала расстановку сил при дворе.

— Прочёл прелюбопытнейшую вещь, — сказал он негромко, не меняя позы, словно продолжал разговор, начатый про себя. — «Вечер накануне Ивана Купала» в «Отечественных записках». Забавно и дерзко. Мне понравилось. Жуковский принёс мне ещё несколько рукописей того же автора. Малороссиянин какой-то, Гоголь-Яновский. Оказывается, он очень популярен у нас в салонах, списки ходят по рукам.

— Слышала о нём от Плетнёва, — отозвалась она, не поднимая головы с его плеча. — Жуковский и Пушкин благоволят к нему. Говорят, талант незаурядный, хотя и молод ещё.

Россет провела пальцем по складке простыни — рассеянно, как человек, перебирающий в уме список завтрашних дел. Она знала имена, репутации, связи — всё, что полагалось знать женщине её круга и положения. Но за равнодушным жестом скрывалась привычная настороженность: разговор мог повернуть куда угодно.

Александра Осиповна знала: после близости Николай говорил о двух вещах — о лошадях или о делах. О лошадях он не говорил. Значит, сейчас она услышит имя, и это имя станет её следующим поручением. Она готовилась к этому с того мгновения, как он откинулся на подушку. Близость была прелюдией, разговор — целью.

Николай медленно повернулся на бок, не убирая руки из-под её головы, и посмотрел прямо в её глаза — светлым, холодным взглядом, в котором не осталось и следа недавней нежности. Так он смотрел на тех, в ком переставал видеть людей и начинал видеть фигуры на доске.

— Познакомьтесь с ним поближе, — сказал ровно. — Вы понимаете, что я имею в виду. Поближе.

Последнее слово государь произнёс чуть медленнее, давая ей время осознать услышанное. Не просто светское знакомство, не литературная беседа за чаем. Другое.

Фрейлина встретила его взгляд и не отвела глаз. В лице не промелькнуло ни удивления, ни возмущения — только спокойное, привычное понимание. Когда-то он взял её бесприданницей-сиротой, воспитанницей Екатерининского института, — взял её первым, и она знала, что это не забывается ни той, ни другой стороной. С тех пор он обещал устроить её брак, хороший брак, достойный, — и обещание своё держал, как держат долговую расписку. Она знала цену своего положения при дворе, квартиры в императорском дворце, будущего замужества. Всё это имело свою стоимость, и она готова была платить.

— Понимаю, — сказала Россет тихо, и в голосе не было ни обиды, ни готовности — только давно знакомое согласие.

Николай не кивнул и не добавил ничего. Между ними всё было решено, и оба знали это раньше, чем прозвучало последнее слово. Император закрыл глаза, откинулся на подушку, и Александра Осиповна почувствовала, как рука под её головой расслабилась — разговор закончился, тело вернулось к покою. Но его поручение уже лежало между ними, как ещё одна невидимая вещь в этой комнате, где мундир и платье рассказывали историю вечера, а занавеси не пропускали ни звука с набережной.

Холера выгнала двор из Петербурга в июне, и к разгару лета 1831 года Царское Село сделалось центром империи. Здесь принимали послов, отсюда рассылали указы, здесь же по вечерам отвлекали придворных от мыслей о болезни, косившей столицу, — балами, концертами, театральными представлениями. Веселье было не столько искренним, сколько необходимым: империя должна была выглядеть сильнее любой заразы.

Большой зал Екатерининского дворца горел тысячью свечей в хрустальных люстрах. Паркет, натёртый до зеркального блеска, отражал каждое движение танцующих золотистыми бликами, а воздух — густой, горячий, несмотря на распахнутые окна, — пах французскими духами, пудрой и нагретым воском. Оркестр играл мазурку с тем безупречным звучанием, что достигается лишь ежевечерней практикой перед публикой, для которой фальшивая нота была бы оскорблением.

Плетнёв стоял у позолоченной колонны, наблюдая за кружением пар. Профессор словесности чувствовал себя на балу почти так же свободно, как в лекционном зале, — Жуковский давно ввёл его в этот круг, и его коренастая фигура в тёмном сюртуке примелькалась при дворе настолько, что на него перестали обращать внимание. Это устраивало Плетнёва как нельзя лучше: он мог стоять у стены и наблюдать, как разворачивается спектакль светской жизни, оставаясь при этом невидимым. На мундирах блестело золото и серебро, дамские платья шелестели дорогими тканями, драгоценности отражали свет свечей, разбрасывая его цветными искрами по стенам, где висели портреты императоров в тяжёлых золочёных рамах.

Среди танцующих выделялась Александра Россет — в белом фрейлинском платье с открытыми плечами, на шее — жемчужное ожерелье, подарок императрицы. Она двигалась с той расчётливой грацией, которая даётся не только природой, но годами при дворе, где каждый шаг на виду и каждый взгляд запоминают. Плетнёв следил за ней краем глаза и думал, что красота в таком обществе — оружие не хуже ума или связей.

Музыка затихла, мазурка завершилась общим поклоном. Дамы раскрыли веера, кавалеры подали им руки, чтобы проводить к креслам у стены. Зал наполнился негромким гулом разговоров. Профессор собрался отойти к окну, где воздух был чуть свежее, но не успел.

Александра Осиповна шла к нему через зал — не прямо, а петляя между группами гостей, останавливаясь на слово то с одним знакомым, то с другим, и её неторопливость была элегантной и изящной поступью женщины, которая имеет право не спешить. Дойдя до колонны, фрейлина остановилась рядом — так близко, что Плетнёв почувствовал запах дорогих духов. Лицо её раскраснелось от танца, глаза блестели, веер в руке был полуоткрыт.

— Пётр Александрович, помните, вы рассказывали о Гоголе? — спросила она, и слова прозвучали легко, как говорят между делом о пустяках. — Малороссиянине, который пишет про чертей и галушки?

Плетнёв кивнул. Он действительно упоминал молодого писателя в разговоре с Жуковским — месяц назад, в Петербурге, когда ещё не знали о холере. Говорил о таланте, о перспективах, о том, что повесть молодого автора, опубликованная в «Отечественных записках», произвела впечатление на публику. Но не думал, что его слова запомнились, тем более — дошли до фрейлин.

Россет рассмеялась — коротко, легко, как смеются над собственной шуткой.

— Доставьте мне этого хохла, — сказала она. — Я сама из Малороссии. Хочу послушать, что он расскажет о родине.

«Доставьте» — не «познакомьте», не «представьте». Плетнёв отметил слово, не придав ему значения — фрейлина говорила тоном, которым просят передать поклон или узнать время следующего танца, и профессор привык не слышать в подобных просьбах больше, чем в них вкладывали. Он считал себя человеком, который открывает двери, — не более.

— Конечно, — сказал он. — Передам ваше приглашение.

— Прекрасно, — Россет сложила веер одним быстрым движением и обратилась в сторону оркестра, уже не глядя на собеседника. — Буду вам благодарна.

Фрейлина развернулась и пошла обратно в зал, где молодой гвардейский офицер уже протягивал ей руку для следующего танца. Плетнёв остался у колонны, глядя, как белое платье исчезает среди кружащихся пар. Оркестр заиграл польку. Завтра он напишет Гоголю. Послезавтра молодой малороссиянин узнает о приглашении в Царское Село. Обычное дело — профессор сводил людей по три раза на неделе и никогда не считал нужным спрашивать зачем.

***

Кандинский поднял глаза от рукописи. Пальцы всё ещё лежали на последней странице — той, где Смирнова-Россет описывала разговор на балу в Царском Селе. Литературовед взял стопку листов и задумчиво выровнял края — тщательно, как человек, которому нужно занять руки, пока мысли приходят в порядок.