Алексей Небоходов – Дело об украденной скрепе (страница 13)
Она завернула листки в шёлковый платок — белый, с каймой, церковный, воскресный. Перевязала чёрным шнурком от нательного креста, который снимала только для купания. Свёрток умещался в ладони, но Мария Николаевна держала его обеими руками, не торопясь отпускать.
Два дня она не выходила из дома. На второй день всё же поехала на Никитский бульвар — как обещала. Граф Толстой принял её в кабинете на первом этаже, где пахло холодной штукатуркой и выдержанной древесиной. Говорил долго, негромко — о последних неделях, о посте, о том, что Николай Васильевич сам не захотел врача. Мария слушала, сидела прямо, кивала в нужных местах. Потом попросила побыть с ним наедине. Толстой помолчал — и вышел.
Она сидела у гроба недолго. Не молилась, не плакала — просто сидела, и тишина комнаты, где зелёный ковёр поглощал шаги, а на письменном столе маленький портрет Пушкина смотрел в пустоту, была единственным, что ей сейчас требовалось.
На третий день оделась молча — тёмно-серое платье, чёрная шаль, перчатки, шляпка с небольшой чёрной вуалью. Горничная подала шубку, тоже тёмную, соболью. Мария накинула её на плечи, спрятала свёрток в муфту и вышла.
Извозчик ждал у ворот — знакомый, возивший её по Москве всю зиму. Сани чистые, полсти тёплые, лошадь — сытая гнедая, знавшая каждый переулок между Пречистенкой и Университетом. Мария Николаевна села, укрылась пледом и негромко сказала: «К университетской церкви».
Москва в конце зимы пятьдесят второго года темнела рано. Сани скользили по утоптанному снегу, полозья шуршали, колокольчик под дугой звенел протяжно и глухо. Мария Николаевна не смотрела по сторонам — деревянные дома с резными наличниками, каменные особняки, церкви с золотыми куполами, отражавшие последний свет февральского дня, проплывали мимо, не задевая сознания. Муфта лежала на коленях, и помещица держала её обеими руками, чувствуя сквозь мех твёрдость свёртка.
Изредка встречались другие сани с кучерами в тулупах, попадались пешеходы — купцы в поддёвках, студенты в тонких пальто, торопившиеся по морозным улицам. Для них это был обычный февральский день, они не знали того, что знала она.
Университетская церковь стояла в глубине двора, за невысокой оградой. Народу было много, несмотря на поздний час и мороз — родственники, друзья, студенты, которые хотели проститься с писателем. Люди входили и выходили, и от их дыхания у входа висело облако пара.
Мария вошла и остановилась у задних рядов. Внутри было тепло — множество свечей, множество людей, древние стены, хранившие тепло лучше новых построек. Пахло ладаном, воском, зимними шубами и тяжестью людского горя, от которого воздух делается гуще.
Гроб стоял посреди церкви, на катафалке, обитом чёрным бархатом. Крышка была открыта. Вокруг — венки, цветы, свечи в высоких подсвечниках, отбрасывавшие неровный свет на лица тех, кто проходил мимо. Кто-то крестился, кто-то стоял молча, кто-то шептал молитвы. Синельникова не подошла ближе — стояла в стороне, держа муфту двумя руками, и ждала момента, когда рядом с катафалком никого не будет, когда можно будет сделать задуманное, не привлекая внимания.
Прошёл час, потом ещё полчаса. Народ не убывал — приходили те, кто не успел днём, студенты после лекций, чиновники после службы. Свечи оплывали, церковнослужители меняли их на новые. Мария Николаевна стояла терпеливо, как стоят в церкви люди, привычные к долгим службам, — прямо, неподвижно, и лицо, осунувшееся от горестного чувства, было спрятано под вуалью.
Наконец поздний час и холод на дворе сделали своё — церковь почти опустела. Помещица подошла к катафалку не торопясь, как подходят все, кто хочет проститься. Остановилась рядом с гробом и посмотрела на лицо, которое знала живым.
Лавровый венок лежал на его голове — зелёный, свежий, сплетённый по всем правилам античной традиции. В сложенных на груди руках — букет иммортелей, цветов, которые не вянут и не осыпаются. Сюртук новый, чёрный, с шёлковыми лацканами — надевал его при жизни редко, берёг для торжественных случаев. Лицо было неподвижным и чужим, и только длинный нос с горбинкой и тонкие губы, сжатые привычной складкой, напоминали человека, который девять месяцев назад отвернулся к окну, положив перед ней на стол между чашками свою тайну.
Мария огляделась. В церкви оставались только служители — священник в алтаре, дьячок у свечного ящика, старуха, мывшая пол в дальнем углу. Никто не смотрел в сторону дамы в тёмно-сером, стоявшей у катафалка.
Она достала свёрток из муфты — осторожно, чтобы не зашуршал шёлк. Наклонилась над гробом, делая вид, что поправляет цветы в его руках. Просунула свёрток между правым бортом и сюртуком — плотно, намеренно втискивая пальцами в узкое пространство, чтобы не сдвинулся, чтобы не упал, чтобы остался там, где она его положила.
Коснулась его руки — холодной, восковой, неживой. Не той, которая девять месяцев назад пожимала её пальцы во Власовке. Перекрестилась. Постояла, глядя на лицо человека, который доверил ей свои сокровенные мысли, а теперь унесёт их с собой в могилу.
Отошла от катафалка медленно, как отходят все, кто закончил прощание. У выхода обернулась. Гроб стоял посреди церкви в свете догорающих свечей, и лавровый венок на голове покойного казался не зелёным, а чёрным — свечи оплыли, и тени заполняли пространство между венками и стенами.
Мария Николаевна вышла в февральскую ночь и больше не оборачивалась.
***
Кандинский поднял глаза от последней страницы и вернулся к стопке на столе. Он взял первый листок — тот, что побольше, сложенный вдвое, развернул и начал читать. Его взгляд остановился на третьей строке. Записка была не о Власовке, не о последних днях. Почерк тот же — но моложе, увереннее, без нервной дрожи поздних лет. Чернила другие — не коричневые, а чёрные, густые. Там стояло слово, от которого у Кандинского похолодело в груди: «Царское Село». Записки относились не к пятидесятым годам. Они начинались за двадцать лет до смерти. И то, что было там написано, переворачивало всё, что он знал о Гоголе до сих пор.
Глава 5. «Доставьте мне этого хохла»
Мареев работал в архиве третий день подряд, и читальный зал успел стать привычным — так привыкают к чужой квартире, где всё кажется не на своих местах, но уже понятно, где что лежит. Металлические стеллажи уходили в полумрак, куда почти не достигал свет потолочных ламп. Батареи работали на полную мощность, от сухости першило в горле, но капитан давно не обращал внимания на подобные мелочи. Восемь лет службы научили его важному правилу: неудобства не исчезают, если на них жаловаться, — они исчезают, если о них забыть.
Длинный стол с лампой под зелёным абажуром служил рабочим местом. Серые картонные коробки с трафаретными номерами лежали ровными стопками, и каждая содержала фрагмент чьей-то судьбы, сведённый к учётной карточке. Мареев не искал рукописей и черновиков — ему нужен был контекст: живые люди вокруг Гоголя, те, через кого на писателя можно было влиять. Влияние всегда шло через людей, не через книги — этому учили на первом курсе Академии, и за годы оперативной работы офицер не встретил ни одного исключения.
Пальцы методично скользили по корешкам папок. Каждая единица хранения имела свой номер, своё место в системе, выстроенной за два века. Сначала Третье отделение, потом Охранка, ОГПУ, НКВД, МГБ, КГБ — ведомства сменяли друг друга, изобретая собственные принципы учёта, и теперь каталог напоминал геологический срез, где каждый пласт говорил на своём языке. Капитан знал логику каждого периода и умел читать эти наслоения так же уверенно, как Кандинский читал гоголевские черновики.
Имя Смирновой-Россет всплывало в картотеке регулярно. Александра Осиповна Смирнова, урождённая Россет — фрейлина императорского двора, хозяйка литературного салона, ближайшая знакомая Гоголя. В переписке писателя её имя встречалось чаще любого другого женского, и уже одно это привлекало профессиональное внимание — женщине, которая знала Гоголя настолько близко, неизбежно было что-то известно и о тех, кто его контролировал.
Опубликованные «Записки» Смирновой офицер изучил ещё при подготовке к проекту. Обычная мемуарная проза девятнадцатого века — воспоминания о встречах с великими людьми, салонные анекдоты, литературные портреты современников. Текст, прошедший через руки дочери-редактора и советских цензоров, — гладкий, причёсанный, лишённый острых углов.
Но в описи фонда значилась отдельная единица хранения, и Мареев зацепился за неё с первого взгляда. «Смирнова-Россет А. О. Воспоминания. Рукопись. Подлинник. Не публиковалась». Три последних слова перевешивали все остальные. Существовал текст, которого не касались ни дочь, ни редакторы, ни цензура, — подлинный голос, не приведённый в соответствие ни с чьей версией событий.
Капитан поднялся, прошёл к дальнему стеллажу, где хранились материалы девятнадцатого века. Номер дела запомнился сразу — такие вещи оседали в памяти сами, без усилий, как номера автомобилей на оперативных выездах. Нужная папка лежала между документами по делам «народовольцев» и перепиской членов группы «Освобождение труда» — хронологический порядок соблюдался здесь с педантичностью, которой позавидовал бы любой немецкий архивариус.