Алексей Наймушин – 5:0 в мою пользу (страница 5)

После выключения солнца он заходил в ближайший к нему дом, выпивал рюмку водки и засыпал с блаженной улыбкой на лице, причем его голова, в обычное время полностью погруженная в плечи, в этот момент приподнималась и, казалось, даже как-то освобождалась от груза тела. После включения света он вставал, завтракал тем, что находил вокруг себя, вновь брал в руки метлу и совок и продолжал работать. Отмытые до блеска и заново пронумерованные мусорные баки с яркими красными иероглифами и плотно пригнанными крышками ровными рядами стояли вдоль домов и бесконечно высокой Желтой стены. К баку с отломленной ручкой была аккуратно приварена новая, блестящая и словно хвастающаяся перед всем миром этой своей новизной. Пустые банки и бутылки, как и клочья пыльной паутины, давно уже не портили внешнего вида чистого и пустого Города.

Шахматная доска до сих пор стояла на столе в полуразрушенном Красном здании. И когда оно попадалось на его пути, Ван заходил внутрь, чтобы сделать очередной ход за желтых, которых почему-то многие называют белыми. Когда же он приходил в следующий раз, оказывалось, что черные тоже успевали сделать очередной бессмысленный ход: либо возвращали на место ладью, либо бестолково перемещали короля, либо передвигали на одну диагональ слона… Сам мусорщик тоже никогда не атаковал и не снимал чужие фигуры с доски, поэтому сия партия могла продолжаться сколь угодно бесконечно, что его вполне устраивало и напоминало его собственную жизнь в Городе – день в одну сторону, день в другую. Чистота здесь, порядок там…

«Пока я здесь, – думал Ван Ли Хун, – Эксперимент продолжается. Откуда нам знать, что нужно Эксперименту? Я в мире с собой и со Вселенной. Я обрел покой на этом уступе между двумя бесконечностями. Аз есмь Эксперимент».

Иллюзия

Сегодня в нашем панельном доме в богом забытой провинции произошло хоть какое-то событие: переезд. Молодожены. Это-то и переездом с трудом можно назвать: весь скарб составляли пара стульев, раскладушка и четыре больших коробки. Даже помощь было стыдно предлагать, и я, поздоровавшись, хотел уже пройти мимо, но вдруг услышал их разговор:

– И почему это ему должно быть стыдно?

– Согласен с тобой, дорогая, любая помощь, даже самая минимальная, это, прежде всего, показатель хорошего в человеке…

Я остановился и развернулся на пятке.

– Я часто слышал, что у меня на лице все написано. Но чтобы такими крупными буквами и так четко – это впервые. Давайте я хоть с коробками помогу.

– Нет, спасибо. С коробками Игорь и сам справится. А вот раскладушку одному нести будет нелегко. Хватайтесь вон там!

Мы одновременно подняли раскладушку и пошли по лестнице. Их квартира оказалась ровно под моей.

– Всего на второй этаж пока накопили? – попытался пошутить я.

– Пока да.

– Слушайте, у вас же из еды ничего нет. В буквальном смысле ничего: ни кастрюли, ни плиты! Идемте ко мне, я вас хотя бы чаем с дороги угощу.

Тут как раз подошел Игорь с последней коробкой в руках. Они переглянулись и согласились.

Плита у меня была. И на ней уже стоял чайник. Я покопался в холодильнике и извлек пару пирожных, сыр и котлету. «Это если кто-то не может пить чай без мяса». Молодые люди оценили предложение, и мы сели полдничать.

Ближе к вечеру, когда чай уже закончился, а коньяк еще не думал начинаться, Игорь вдруг предложил в ответ на гостеприимство показать отрывок из их выступления. Оказалось, что ребята выступают со своим шоу «Иллюзии» и оказались в нашем городе случайно, проездом, по дороге в Монте-Карло «Ага, в Монте-Карло через наш Мухосранск», – усмехнулся я про себя, но какая-то сермяжная правда в этом рассказе все-таки была. Игорь сбегал к себе домой и принес какой-то феерический концертный костюм, предложил жене переодеться, но Марина взяла из него только небольшую, но красивую корону, надела на себя и широким и плавным движением руки предложила мне приготовиться к действу.

Я положил руки на стол ладонями вверх и закрыл глаза. Марина обхватила тонкими и холодными пальцами мои запястья, как будто прощупывая пульс. Какое-то время ничего не происходило. И вдруг в голове моей возникла четкая и яркая картина женщины в тунике через правое плечо и без левой груди. Тут же раздался обиженный голос Марины: «Ну я же просила об этом никому не говорить. И когда ты только успел…» Игорь забормотал, мол, нет, не говорил, да и когда бы он успел, а картинки в моей голове неслись с огромной скоростью, оставаясь все такими же четкими и яркими вплоть до последней, иссиня-черной с какими-то белыми и красными пятнами… Я попытался разглядеть ее, но вдруг все пропало. Я открыл глаза и с улыбкой идиота произнес: «Круто. А пойдемте на море!»

И мы пошли. До моря было недалеко – пара десятков метров по песчаным дюнам, но шли мы долго, медленно, о чем-то болтали и постоянно смеялись. И вот, когда мы уже вышли из-за последней песчаной волны и Игорь, как мне показалось, впервые в жизни увидев море, скинул с себя футболку и припрыжкой горного козла побежал вперед, я вдруг остановился, взял Марину за руку и попросил прощения за невольно раскрытую частичку личной жизни, подтвердив еще раз, что Игорь про перенесенную операцию ничего не рассказывал.

– А как же тогда…

– Да не знаю. Просто вот так увидел. Там потом еще много других картин было.

– Каких картин? Я же сразу прекратила это «шоу»!

– Как прекратила?

– Ну вот когда ты меня полуголой представил, я сразу и остановилась.

– Нет-нет. Ничего не остановилось. Там были цветы, деревья, люди, боги. Да. Я видел Зевса!

– Очень интересно. Ты сам продолжил видеть, без моей помощи? Скажи, а не было ли в твоем видении какой-то телевизионной программы?

И я отчетливо вспомнил, что перед последней черной картинкой действительно как будто бы включился телевизор. В студии были люди, эксперты несли какую-то чушь про инопланетян… А поскольку наши руки еще соприкасались, то я понял, что Марина сейчас тоже все это видит. Перед моими глазами вновь появился нечеткий черный пейзаж, и тут она вздрогнула и отпустила мою руку. «А вот это тебе помнить не надо», – сказала она. Я посмотрел ей в глаза, где отражалось небо и море. «Какое к черту море в нашем богом забытом…» – успел подумать я… и потерял сознание.

Попутчик

– Почему в стоэтажном доме нет стоэтажной подземной стоянки? Жители первого этажа паркуются на минус первом и так далее, согласно арифметической прогрессии, а? Все было бы просто, понятно и алгебраично. Не так ли?

Этот немножко неадекватно сформулированный вопрос, прозвучавший в тишине, нарушаемой лишь еле слышной работой кондиционера над моим левым ухом и мотора лифта над моим вторым ухом, кажется, правым, как будто вытолкнул меня из полусна, в котором я находился с тех пор, как вышел из своей машины, подошел к нашему лифту и вызвал его… Нет, не вызвал! Двери разошлись передо мной, как в дорогом ресторане с швейцаром, как будто по заказу… Я вошел в лифт, я нажал кнопку… Нет, я не нажал… Прислонился спиной к стене-зеркалу, посмотрел на себя в противоположной стене-зеркале, улыбнулся всему миллиону себя-до-себя и закрыл глаза, а лифт поехал… Значит, кнопку нажал кто-то другой…

Мысли ворочались очень медленно, цепляясь одна за другую ржавыми якорями вяло проговариваемых слов…

– Вот скажите мне, – повторил тот же незнакомый низкий мужской голос. – На каждом этаже по двадцать квартир. В каждой семье по три машины. А площадь каждого этажа парковки не сильно больше, чем размер самого дома. Под соседними домами уже их собственные парковки и стоят другие машины. И сколько же это всего получается на квадратный дециметр?

Подсчитать самостоятельно, сколько же это получается «всего», я не смог и открыл глаза. Сначала левый. Потом второй. В дальнем углу лифта на табуретке сидел мужчина непонятного возраста, профессии и социального статуса, но явно не патриций. Перед ним на столике, заботливо укрытым газеткой, в глубокой фарфоровой тарелке с синей каемкой лежал кусок жареной курицы. Рядом расположились огурец, солонка и горбушка хлеба. В руках он держал уже очищенное яйцо, скорлупки от которого я заметил под табуреткой. Все это время он продолжал говорить, выписывая рукой с яйцом замысловатые фигуры, явно незнакомые Эвклиду.

– Бог с ними, со стоянками: как их никогда не хватало, так и не будет. И незачем тут считать, я вообще математиков не люблю. Прямо как Нобель. А как вы режете помидоры?

От неожиданного вопроса я вновь резко открыл глаза. Одновременно оба. Когда я успел вновь их закрыть?..

– Не понял…

– Поясню на примере.

Мой попутчик взял помидор в левую руку, а нож в правую. «Помидор – вилка», – успел подумать я. «Помидора же не было», – успел подумать я еще раз.

– Если разрезать помидор сверху вниз, как это делают все обыватели, на каждом разрезе окажется по две равных половинки. Смотрите!

Он вытянул обе руки вперед и показал мне две абсолютно симметричные половинки свежеразрезанного томата, после чего продолжил свои объяснения, взяв в руку второй помидор.

– А вот мой папа никогда помидоры так не резал. Он считал, что симметрия – это скучно. Он резал поперек! И вот тут, в зависимости от сорта, помидор может разделиться на две, три и даже семь красивых неодинаковых долек… мы даже играли на фофаны по количеству этих самых долек. С тех пор не люблю «де барао»: как ни режь, сплошная простая симметрия. Вот, сколько?