Алексей Митрофанов – Садовое кольцо – 1. Прогулки по старой Москве (страница 2)
А Герасим все греб да греб. Вот уже Москва осталась назади. Вот уже потянулись по берегам луга, огороды, поля, рощи, показались избы. Повеяло деревней. Он бросил весла, приник головой к Муму, которая сидела перед ним на сухой перекладинке – дно было залито водой, – и остался неподвижным, скрестив могучие руки у ней на спине, между тем как лодку волной помаленьку относило назад к городу. Наконец Герасим выпрямился, поспешно, с каким-то болезненным озлоблением на лице, окутал веревкой взятые им кирпичи, приделал петлю, надел ее на шею Муму, поднял ее над рекой, в последний раз посмотрел на нее… Она доверчиво и без страха поглядывала на него и слегка махала хвостиком. Он отвернулся, зажмурился и разжал руки… Герасим ничего не слыхал, ни быстрого визга падающей Муму, ни тяжкого всплеска воды; для него самый шумный день был безмолвен и беззвучен, как ни одна самая тихая ночь не беззвучна для нас, и когда он снова раскрыл глаза, по-прежнему спешили по реке, как бы гоняясь друг за дружкой, маленькие волны, по-прежнему поплескивали они о бока лодки, и только далеко назади к берегу разбегались какие-то широкие круги».
Здесь же происходит и действие другого тургеневского произведения – «Первая любовь»: «Мы проехали по всем бульварам, побывали на Девичьем поле, перепрыгнули через несколько заборов (сперва я боялся прыгать, но отец презирал робких людей, – и я перестал бояться), переехали дважды чрез Москву-реку – и я уже думал, что мы возвращаемся домой, тем более что сам отец заметил, что лошадь моя устала, как вдруг он повернул от меня в сторону от Крымского броду и поскакал вдоль берега. Я пустился вслед за ним. Поравнявшись с высокой грудой сложенных старых бревен, он проворно соскочил с Электрика, велел мне слезть и, отдав мне поводья своего коня, сказал, чтобы я подождал его тут же, у бревен, а сам повернул в небольшой переулок и исчез. Я принялся расхаживать взад и вперед вдоль берега, ведя за собой лошадей и бранясь с Электриком, который на ходу то и дело дергал головой, встряхивался, фыркал, ржал; а когда я останавливался, попеременно рыл копытом землю, с визгом кусал моего клепера в шею, словом, вел себя как избалованный pur sang (конь чистокровной породы – фр.). Отец не возвращался. От реки несло неприятной сыростью; мелкий дождик тихонько набежал и испестрил крошечными темными пятнами сильно надоевшие мне глупые серые бревна, около которых я скитался. Тоска меня брала, а отца все не было. Какой-то будочник из чухонцев, тоже весь серый, с огромным старым кивером в виде горшка на голове и с алебардой (зачем, кажется, было будочнику находиться на берегу Москвы-реки!), приблизился ко мне и, обратив ко мне свое старушечье, сморщенное лицо, промолвил:
– Что вы здесь делаете с лошадьми, барчук?»
Не удивительно – Иван Сергеевич частенько и подолгу гостил у своей матери, в особняке на улице Остоженке (см. «Прогулки по старой Москве. Пречистенка»)
* * *
Несмотря на все усилия, практически каждую весну Москва-река выходила из своих берегов, нанося городу нешуточные разрушения. Самой крупной катастрофой было наводнение 1911 года (о нем мы писали в книге «Прогулки по старой Москве. Ордынка). Но и в другие годы москвичам приходилось несладко. Вот, например, описание ледохода 1913 года, сделанное репортерами газеты «Раннее утро»: «За вчерашний день Москва-река сильно прибыла.
К 6 час. вечера у Бабьегородской плотины воды было 8 аршин 11 вершков. За один вчерашний день вода поднялась на 2 арш. 13 вершков.
Такой большой подъем воды ожидался.
Третьего дня еще было получено с «верховьев», – из Можайска и Звенигорода – сообщение, что там сильно бушует река.
Экстренно были приняты меры для «встречи» воды.
В опасных местах были заготовлены лодки. Ожидали, что придется поднять на каланчах белые флаги – извещение о близком наводнении.
Но к вечеру выяснилось, что опасаться наводнения пока нечего.
С 3 часов дня дальнейшая прибыль воды прекратилась.
До уровня, когда Москва-река может выйти из берегов, еще осталось больше сажени.
Река выходить из берегов и начинает заливать набережные, когда вода у Бабьегородской плотины достигает отметки 4 саж., т. е. прибыль воды выразится в 3,16 саж.
Сейчас же прибылой воды пока немного более 2 саж.
Вчера, наконец, до Москвы дошел большой лед.
Лед шел сплошной массой почти без перерывов.
Ледоход причинил не мало бед. Откуда-то льдом были сорваны две большие баржи с сеном и бочонками. Несколько смельчаков устроили погоню за ними, но безрезультатно: сильным течением баржи понесло вниз.
Не было недостатка и в курьезах.
На большой льдине плывет петух. Публика с моста живо интересуется – избежит ли благополучно «быков» моста ледяное судно, на котором петух совершает свое невольное путешествие.
Минута – и льдина с петухом благополучно проходить под мостом.
Публика довольна…»
Там же была помещена еще одна заметка, посвященная все тому же событию: «Среди любопытных, усеявших набережные и мосты, не мало было рыболовов.
С одним из таких любителей, 19-летним юношей Предковым, произошел случай, чуть не стоивший ему жизни.
Он стоял на большой льдине у берега у Устьинского моста и удил рыбу. Вдруг льдину оторвало, выбросило на средину реки, закружило, а затем, в числе других с бешеной быстротой понесло по реке. Оставшийся ан льдине рыболов отчаянно кричал о помощи.
Когда льдину домчало до Краснохолмского моста, она вдребезги разбилась об устои его. Юноша упал в воду. На берегу у очевидцев вырвался крик ужаса. Все считали несчастного рыболова погибшим.
На помощь утопавшему бросился матрос Огурцов и с опасностью для собственной жизни спас его.
Публика на берегу устроила спасителю овацию».
* * *
Случалось, впрочем, что Москва-река не только разливалась, но и – во что трудно поверить – горела. Вот что писала газета «Столичная молва» в 1911 гожу: «Вчера произошел редкий по обстановке пожар в Симоновой слободе. Горела… Москва-река. В третьем часу ночи, служащие керосинового товарищества «Волга», спустили в Москву-реку воду из керосинового бака. Благодаря небрежности служащего стекло до 5 тыс. пудов керосину. Кто-то «пошутил» и бросил в воду зажженную спичку. Плававший керосин моментально вспыхнул и огненный ураган понес по Москве-реке, уничтожая все на своем пути. Дойдя до завода Вестингауза, огненный столб, вышиною до 40 саж., уничтожив целую систему береговых укреплений, охватил водонапорную будку 12 саженой высоты находящуюся в 25 саж. над уровнем реки. Одновременно загорелся заводской корпус Вестингауза, в котором находилось паровое отопление. Прибывшие к вызову шесть частей быстро сбили огонь.
Здания застрахованы. Убыток значительный. Сгорела также пристань москворецкого пароходства у завода Бари».
Во второй половине 1920-х годов году прямо на Москва-реке, рядом с Крымским мостом было сооружено нечто, напоминающее скромный современный аквапарк. Это сооружение называлось Водной станцией, и принадлежало обществу «Динамо».
Собственно, ничего особенного там не наблюдалось. Центральную часть станции занимал бассейн с пронумерованными дорожками. Всего их было шесть. С одной стороны бассейна – вышка. С другой – тоже вышка, но снабженная желобом для спуска в воду. Однако же для Москвы того времени это было весьма кстати. Здесь с удовольствием тренировались любители плавания, а зеваки глядели на соревнования пловцов и пловчих. Тут же действовало и кафе.
Участвовала эта станция и в культурной жизни Москвы. Один из мемуаристов вспоминал о событиях 1928 года: «16 августа на Москве-реке в районе водной станции „Динамо“ (у Крымского моста) состоялся впечатляющий ночной карнавал. Река горела множеством огней, шумела тысячами голосов, все вокруг радовалось и веселилось. Фейерверки, прожекторы, иллюминированные пароходы и пароходики, бесчисленные лодки и моторные катера создавали незабываемую феерию. Толпы людей заполняли не только берега от Берсеневской набережной до Парка культуры, но и мост, и прилегающие к реке улицы. На плотах – рестораны, оркестры, выступления артистов, игры и пляски. В центре – поднимающаяся из воды гигантская фигура физкультурника, поражающего копьем „зеленого змия“».
Наивные «агитки», разумеется, не действовали.
Станция просуществовала до Великой Отечественной войны, после чего на этом месте обустроили причал для прогулочных теплоходов.
* * *
А в 1930-е годы набережные Москва-реки преобразились. Они получили гранитные берега, что зафиксировало русло водоема, но сделала практически невозможным выход к воде обычных обывателей.
Впрочем, для купальщиков оставили специальные места. Одно из них располагалось в ЦПКиО имени Горького. Василий Аксенов так описывал его в романе «Москва Ква-Ква»: «Нынче, в двадцать первом веке, даже активисты «Гринписа» в самом сладком сне не могут вообразить, как чисты были воды этой реки в 1952 году. Работы по загрязнению в те времена еще не начались, а если уже и начались, то публика этого не подозревала. То тут, то там в городской черте с наступлением жары возникали весьма привлекательные на вид купальни, ну а центром купального сезона, разумеется, становились длинные гранитные ступени ЦПКиО им. Горького, уходящие прямо в воду.
Обнаженный до допустимых в те времена пределов народ стоял, сидел и лежал на этих ступенях. Введенная тогда унификация публики по отраслям деятельности в купальнях, естественно, отсутствовала, так что нельзя было, скажем, отличить дипломата от юриста, горняка от железнодорожника, финансиста от офицера МВД…