Алексей Медведев – Бэд-трип (страница 8)

Говорили разное. Никита вообще рассказывал, что Пожарного пытали бандиты, стараясь узнать у него слабые места в системе безопасности олимпийского объекта. По словам Никиты, они пихали руки Пожарного во фритюр, а он не сдавался и молчал. Иногда кричал от боли, но так ничего и не рассказал.

Вообще, все говорят разное, но все истории заканчиваются тем, что Пожарный – герой. Персонал боится его. Но, как мы знаем, если бояться, значит, уважают. Только я его не боюсь. Не уважаю. И считаю неуравновешенным кретином, от которого пользы в этом мире чуть. Он – моя цель. Остается лишь дождаться, пока пройдет две недели. Последний сеанс кровопускания. Последний разговор по душам. А потом Полина снова спасет меня, как сделала это три года назад.

8

Я вставляю ключ в замочную скважину до конца. Он легко проворачивается. Так же легко, как сука-жизнь провернула меня на члене за какие-то четыре года. Ключ легко проворачивается. Значит, я один. Снова полутьма, которую я ненавижу и одновременно считаю своим единственным другом. Камера узника, приговоренного к мучениям пожизненно.

На ощупь пробираюсь к недопитой с прошлого вечера бутылке виски, которая стоит рядом с кроватью. Давно не спал на ней. Постельное белье, заправленное Полиной. Подушки, сложенные так, как любила она. Плед, под которым мы грелись и смотрели хорошие фильмы. Читали хорошие книги. Я рассказывал ей про свои авторские идеи, пока она дремала.

Каждый день я нахожу Полин тонкий волос в самых различных местах. Он извивается между пальцами, как червяк, я отпускаю его, и он бесшумно падает на пол. Пусть остается здесь, со мной. А может, это один и тот же волос, который перемещается от моих движений. Из кухни в гостиную. Из гостиной в ванную. Может, это один и тот же волос, последний огненный волос, который я боюсь потерять.

Я живу не в то время. Мне надо туда, где на основе одного волоска умеют создавать человека. Где умеют извлекать ДНК и использовать ее для сотворения человека, которому этот волос принадлежал. И никаких тебе церковных слов.

Глаза привыкли к темноте. Я сижу на полу, опершись на кровать с бутылкой в руке. Пью с горла и смотрю на очертания оставленных мне, как наследство, Полиных предметов: на маленьком столике в углу комнаты, над которым покоится черный прямоугольник зеркала, как футуристические шахматные фигуры стоят увлажняющие крема, средства для умывания, тоники и прочие жидкие штуки, которые она так любила наносить на себя. Прямо передо мной на стене на тоненьких ниточках висят наши совместные фотографии, прикрепленные прищепками в виде лесных зверей, которые скалятся на меня в темноте. На фотографиях наша встреча нового года, наше празднование первой годовщины отношений. Там же и вторая. Только на второй Полина выглядит неважно. Справа от фотографий полка с книгами, в основном историческими. Полина любила читать мне нудный текст, когда я в шутку не хотел ее целовать.

Даже после того, как она ушла от меня, все эти предметы в комнате еще оставляют в себе прикосновения ее рук. Они гармонично дополняют наш интерьер. Поэтому я не избавляюсь от них. Это очень малая доля. Но на эту долю мне кажется, что Поля никуда не уходила. Только сейчас, в темноте, ее вещи выглядят одиноко, представляя собой лишь черные силуэты.

Я такой же одинокий черный силуэт, валяющийся на полу. Но я не стану гармонично смотреться в этой комнате, если включить свет. Я останусь тем же одиноким черным силуэтом. Меня ничто не оживит. Кроме Полины.

Когда Поля ушла, я оборвал все связи с ее родителями, которые за время наших с ней отношений очень полюбили меня. Как и я их. Они почти смогли заменить моих папу и маму. Они очень старались. Делали все, чтобы я не чувствовал себя сиротой. После своей дочери они понимали меня, как никто другой. Понимали, что я чувствую, потеряв родителей. Понимали, что я ощущаю, когда вспоминаю день теракта. Они и сами пережили мой шок.

Тогда, четыре года назад, Полина разговаривала со своей мамой по телефону, заходя в торговый центр. Она пришла туда получить заказанный экземпляр редкой книги. Что-то про Романовых. Полина сказала маме, что успеет к ужину, когда рвануло прямо на входе. Мама слышала взрыв в своем телефоне, слышала, как телефон ее дочери упал, слышала страшные крики. Мужские стоны, женские вопли, детский плач. Полина не успела на ужин. В тот день она отделалась легким испугом, маленькой ссадиной на руке и разбитым дисплеем своего сотового. Чего не скажешь о большинстве остальных. Тех, кто проходил через крутящиеся двери. Они оказались в западне из мелкого стекла. Сектор смерти. Чего не скажешь о тех, кто оказался в самом эпицентре разлетающихся болтов и гвоздей.

Через пару минут грянул второй взрыв. Рядом с торговым центром его слышно не было. Но он был. Асинхронный теракт бородатых мужчин в черных тканях. Нетривиальный подход к совершению массовой казни.

Последний раз я виделся с родителями Полины полгода назад. Когда я вернулся в родной город. Город, который мы покидали вместе с Полиной. Город, в который я вернулся один. Я приехал на два дня. Мы встретились на городском пляже. Выбрали место побезлюдней, но все равно рядом были какие-то слишком счастливые обыватели. Слишком счастливые, относительно наших унылых лиц.

Море. Оно будто ждало нас. Будто знало, что мы пришли к нему не с пустыми руками. Дул сильный ветер. Волны были огромные. Мама и папа Полины стояли на берегу, обхватив сосуд руками. Когда я подошел, передали его мне. Я сам все сделал. Они были единодушны во мнении, что я должен быть тем человеком, кто откроет его. Кто поделится его содержимым с морской пучиной. Кто отдаст морским волнам нового жильца. Я мысленно просил обитателей соленого мира радушно принять новую гостью.

Потом я с мокрыми щеками шел к автомобилю, на котором нас привез отец Поли. Ее мама, смахивала с моей куртки остатки пыльного пепла – все, что осталось от моей девушки. Я не мог смотреть им в глаза. Я, так долго скрывающий от них наркозависимость Полины. Я, неспособный помочь ей. Я, отдавший Полю безумному городу.

Сейчас, в темноте, все еще слыша у себя в голове звук тех яростных волн, которые радостно принимали мой дар, я уже хорошенько набрался, и знакомые мысли поприветствовали меня. Прошлой ночью я остановился на обсуждении с бутылкой своей гипотетической смерти в автокатастрофе. Сегодня я подумал о самолете. Я подумал, что было бы неплохо накидаться перед полетом, чтобы не волноваться на высоте десяти тысяч метров. Не волноваться при тяжелой турбулентности. Не волноваться от выпадающих из потолка желтых масок. Чтобы не волноваться за невинных пассажиров, когда самолет будет падать. За пожилых старичков, за грудных детей.

Рядом со мной лежит смятая розовая бумажка. Я стянул этот стикер с колонны «дружбы» перед тем, как уйти. В темноте не видно, что на нем написано, но я помню, что речь шла о взаимопомощи и честности. Этот текст не так важен, как текст на обратной стороне стикера.

Номер человека, которого я жду прямо сейчас.

Когда раздается звонок, я даже немного трезвею. После Полины я ни разу не был с другой и теперь сердце бьется быстрее, чем пару минут назад. Я включаю свет, маленький светильник возле кровати. Черные силуэты обретают жизнь. Комната наполняется светом. Одежда Поли, покинутая в различных местах, теряет свои пыточные очертания. Ужасные щупальца, тернистые прутья. Книги Полины оживают из темного мрака. Я вижу наши лица на фотографиях. И прищепки с животными. Оскал исчез. Теперь они улыбаются, как в сказках. Гостиная наполняется остатками Полины. Только на миг я представляю, что за дверью стоит она, а не шлюха.

Когда я открываю дверь, вижу одну из слуг этого грязного города. Женщину, которая утолит мои мысли. Любые фантазии за мои деньги. Она станет для меня, кем угодно. Подстреленной в бою медсестрой. Монашкой, впервые покурившей травку. Она будет для меня, кем угодно. Моей девушкой, умершей от передозировки. Эта слуга вонючего города сделает все, если я заплачу. Она сделает грязную работу, получит мои грязные деньги и потратит их на грязь.

Она проходит в гостиную и осматривается. Как будто пришла с проверкой. Она, конечно, не похожа на Полину, но я надеюсь на свое воображение.

Эта женщина, она в короткой черной кожаной юбке и растянутой кофточке. Женщина, грязная слуга грязного города, в черных чулках и туфлях на высоких толстых каблуках. У нее белые волосы, они выглядят искусственно. В тени под определенным углом ее лицо напоминает мне лицо какой-то молодой актрисы. Но это только на мгновение. Я даже говорю ей об этом, на что она искусственно смеется. Она не смеется. Она почти кряхтит.

Женщина в черной кожаной юбке ходит по гостиной, сбивая пустые бутылки, которыми устлан почти весь пол. Ее это не смущает. Ее ничего не смутит. Только если я не заплачу. Женщина в туфлях на высоком толстом каблуке останавливается возле кровати, на которой я не спал полгода. Она говорит:

– Мне нравится эта романтическая атмосфера, – ее голос низкий, почти как у парня средних лет. Нет, я не думаю, что она трансвестит. Но я думаю, что она курит лет с пяти. – Это все приглушенный свет.

– Я и не старался, – говорю я и пью из бутылки. Я стою перед ней и пью с горла. – Всего лишь включил ночник.