Алексей Маслов – Конфуций. Беседы с одиноким мудрецом (страница 3)

Современные руководители китайского государства также живут по конфуцианским заветам: забота о народе, о его желудке – прежде всего. Конфуцианство закладывает основы социально-ориентированного государства, которое живет по принципам патернализма: власть заботится о народе, но жестко требует от него соблюдения установленных этой же властью моральных норм. И народ все это должен видеть и реально ощущать; именно в этом залог устойчивости развития Китая. Как только эта «забота о народе», «забота старших о младших» ослабевала, Китай повергался в хаос на десятилетия, но стоило вернуться управлению на конфуцианские принципы – и жизнь страны постепенно налаживалась.

Конфуцианство ― это конечно же не учение, не философия и не абстрактная теория управления государством. Это точнейший слепок с норматива поведения каждого китайца.

Показная роскошь руководителей страны и бизнесменов, даже если они имеют достаточно средств для этого, резко отвергается современным китайским обществом, так как Конфуций советовал правителям: «Будь экономен в расходах и жалей людей». Даже новые китайские миллионеры – люди непоказные и скромные, встроенные в систему патернализма власти – вполне соответствуют традиции «разумных трат». Руководители страны могут и даже должны «использовать» народ, не объясняя ему суть своих решений, но делать это надо уважительно, осторожно и вовремя – или, как учил Конфуций, «в соответствующее время». Народ недалек, не всегда разумен, но при правильном управлении всегда послушен. Его можно и нужно принуждать служить государству, и не стоит добиваться от народа рационального понимания поступков руководства: «Народ можно принудить следовать указанному пути, но нельзя заставить его понять, ради чего это следует делать». Для руководителя же государства или области совет простой: «Будь примером для тех, кто служит рядом с тобой, мелкие ошибки прощай, талантливых – выдвигай». Личный пример в конфуцианстве – главный критерий управления, поскольку «если сам правитель прям, то народ все исполняет и без приказов. Если же правитель не прям, то народ не будет повиноваться, сколько бы приказов ни издавалось». Чиновник может даже взять подношение – но «в меру», дабы не разладилось равновесие в государстве. Да и про самого Конфуция его ученик говорит: «Когда надо взять по справедливости, он берет, но так, чтобы ни у кого не вызвать осуждения».

Современное китайское государство наказывает строго и беспощадно – именно за счет этого удалось обуздать коррупцию, экономическую преступность и многое другое, что неизменно приходит вместе с реформами. И в этом тоже завет Конфуция: строго и немилосердно наказывать тех, кто отклоняется от универсальных правил поведения – Ритуала. Впрочем, рецепты установления покоя в государстве вполне универсальны для всех стран: «Если возвышать честных над бесчестными, народ будет повиноваться. А если возвышать бесчестных над честными, то народ слушаться не станет».

Вежливость, настойчивость и гибкость китайцев в общении с иностранцами сегодня являются залогом получения множества полезных сведений; главное – явным образом проявить живой интерес к собеседнику. Разве не так поступал и сам Конфуций, который ни о чем не расспрашивал, но ему сами все рассказывали, поскольку «он был приветлив, открыт, уважителен, скромен и уступчив»?

Жители остального мира, что окружает Китай, нередко считались «варварами» ровно настолько, насколько они не знакомы с правилами поведения и китайскими манерами общения. Жизнь – священный, многослойный ритуал, и если ты хочешь стать «своим» в Китае, тебе следует не просто имитировать какие-то манеры, но войти внутрь самого ритуального поведения. И в соответствии с этим общаться, есть и пить, делать дела. То есть приобщиться к тому, о чем учил Конфуций. Да и современные китайцы не просто выезжают за рубеж посмотреть на мир – они несут туда культуру （вэнь 文）и в этом смысле продолжают выполнять воспитательную миссию, заложенную еще Конфуцием. Ведь мудрый старец считал, что достаточно поселиться китайцу «среди варваров, и там тотчас исчезнут грубые нравы».

Постепенно оказывается, что другие государства сами начинают «двигаться» вокруг мнения Китая; при этом сам Китай словно бы не прилагает к этому никаких усилий. Вот живое воплощение слов Конфуция о том, что «истинное правление подобно Полярной звезде»: «Кажется, она замерла на своем месте, а все другие звезды движутся вокруг нее».

Стало привычным именовать Конфуция «величайшим мудрецом», но в действительности очень сложно объяснить, почему история выделила именно его из созвездия блестящих философов и значительно более удачливых администраторов, которые жили на одном временном отрезке с ним. В отличие от многих своих современников Конфуций оказался как раз не возвышен, а максимально приземлен, практичен; он рассуждал о вещах «посюсторонних», удивительным образом сводя всякое священное ритуальное начало к каждодневной деятельности, например, говоря об урожае, о болезнях, о приеме пищи, о правильном сне.

О самом Конфуции написано много, пожалуй, даже слишком много, и сегодня уже вряд ли возможно отделить реальный облик этого мудрого старца от многочисленных агиографий, от «выправлений» образа Конфуция в соответствии с государственной доктриной в разные периоды. Само же учение Конфуция оказалось настолько скрыто за многочисленными комментариями последующих эпох, что многие ученые абсолютно разумно решили разделять само учение Конфуция и последующее конфуцианство – социально-политическую теорию и государственную доктрину Китая. К последней Конфуций имел весьма косвенное отношение и никакого «государственного учения» не создавал.

Конфуцианство, в отличие от вполне конкретного учения Конфуция, – скорее лозунг, нежели учение, гибкий и трансформирующийся тезис о том, что должно считаться «сделанным по ритуалу» в разных областях деятельности – от отношений с соседями до приема пищи и управления уездом. Само же конфуцианство – совершенно особое мировосприятие, поэтому не стоит ждать однозначного ответа на вопрос: стало ли оно религией Китая или просто этическим учением? Но очевидно, что конфуцианство выполняло в Китае практически все функции религии и, таким образом, превратилось в национальную квазирелигию. Во всяком случае, другого типа религиозного сознания Дальний Восток не знал.

Мы же будем говорить здесь не о конфуцианстве, а о самом Конфуции.

XIII, 20

Цзыгун спросил:

– Кто может называться служивым мужем （ши 士）？ Учитель ответил:

– Тот, кого стыд может удержать от неправедных поступков. И тот, кто, будучи отправлен в другое царство, справится с любым поручением – вот его и можно называть служивым мужем.

Цзыгун вновь спросил:

– Прошу объяснить мне, кто может следовать за ним? Учитель ответил:

– Тот, кого его община признает обладающим сыновней почтительностью, и кого его клан признает обладающим любовью к старшим братьям.

Цзыгун сказал:

– Осмелюсь спросить, а кто может следовать за этим человеком?

Учитель ответил:

– Тот, кто правдив в словах и решителен в делах, пусть и маленький человек, следует за ним.

Цзыгун спросил:

– А каковы те, кто ныне занимается делами правления? Учитель ответил:

– Увы, что можно сказать о людях, чьи способности столь ничтожны?

Цзыгун (子貢) (520–456 до н. э.), личное имя – Дуаньму Цы; входил в число десяти ближайших учеников. Был вторым по красноречию после Цзай Ю и был младше учителя на 31 год. До встречи с Конфуцием был успешным предпринимателем, затем стал одним из выдающихся философов и дипломатов.

XI, 25

Цзылу собирался послать Цзы Гао управляющим в уезд Би. Учитель на это сказал:

– Это все равно что погубить чужого сына. Цзылу ответил:

– Там есть народ, которым надо управлять. Там есть алтари духов земли и злаков, которым надо приносить жертвы. Так стоило ли читать книги, чтобы научиться всему этому?

Учитель сказал:

– Вот поэтому я и презираю бойких на язык.

Цзылу – один из самых известных учеников Конфуция, в то время занимал высокую должность при клане аристократа Цзисуня (季孫), который был влиятельным политиком в родном для Конфуция царстве Лу и мог назначать управляющих уездами.

XI, 26

Цзылу, Цзэн Си, Жань Ю и Гунси Хуа сидели подле Учителя. И Учитель сказал:

– Я чуть постарше вас и потому не в счет. Вот вы все сетуете: «Никто про нас знает!» Ну а если бы кто узнал и взял на службу, что бы вы стали делать?

Цзылу ответил сразу же:

– Пусть это будет государство лишь в тысячу боевых колесниц. Оно зажато со всех сторон большими государствами, их войска угрожают вторжением, а тут еще неурожай и голод. Я же, взявшись за дело, за три года вселил бы в людей мужество и научил бы их морали и справедливости.

Учитель улыбнулся.

– Ну а ты, Цю, с чего бы начал?

Тот ответил:

– Пусть это будет небольшое государство – ли в шестьдесят-семьдесят или даже в пятьдесят-шестьдесят. Если возьмусь за управление, то года за три сумею сделать народ богатым. Что же до обрядов и музыки, то здесь уж придется подождать, когда появится благородный муж.

– Ну а ты, Чи, с чего бы начал?

Тот ответил:

– Не скажу, что я уже сейчас справился бы с таким делом. Поэтому хочется еще поучиться. Я бы желал, облачившись в парадное платье, быть младшим распорядителем при жертвоприношениях в храме предков или при приеме других правителей.